Блог ведет Татьяна Шершнева

Татьяна Шершнева Татьяна
Шершнева

Экспедиция в преисподнюю (на фильм А. Германа "Трудно быть богом")

3 марта в 05:26
Экспедиция  в  преисподнюю 
(на  фильм  А.  Германа 
«Трудно  быть  богом»)
**  Не  справилась  с  поставленной  задачей  –  написать  связный  отзыв.  Вот,  все  что  насобирала,  -  немного  фрагментов  и  цитат.

**  Как  всякий  интеллигент  перед  вояжем,  штудировала  пособия[1]:  перечитала  роман  Стругацких,  посмотрела  старый  немецкий  фильм.  На  форуме  на  трекере,  где  я  его  скачивала,  фильм  обсуждался  и  многие  признавали,  что  он  слабоват  в  режиссерском  отношении,  а  один  пользователь[2]  высказался,  что,  мол,  к  сожалению,  этот  фильм  –  все,  что  у  нас  есть  до  выхода  «Истории  Арканарской  резни»  А.  Германа.    (Теперь  можно  с  уверенностью  сказать,  что  для  многих  этот  фильм  все,  что  у  них  есть  и  после  выхода  «Истории  Арканарской  резни»  А.  Германа.)  Вышел  он  в  1989 г.,  демонстрировался  по  ЦТ,  и  в  то  время  меня,  разумеется,  было  не  заставить  посмотреть  его  дольше  5ти  минут,  поскольку  сильны  были  во  мне  в  те  времена  не  только  детские  установки,  типа:  «книга  интереснее  фильма»  и  «никому  никогда  не  удастся  снять  фильм  по  Стругацким  и  “Мастеру  и  Маргарите”»,  но  к  тому  же  фильм  с  первых  кадров  показался  мне  просто  уродским,  смешным,  а  пафос  повести  Стругацких  со  смехом  и  глумлением  во  мне  как–то  не  совмещались.

Но  –  посмотрела  сейчас,  и  он  мне  понравился! 
Во–первых,  он  смешной  (и  не  только  тем,  что  дона  Рэбу  играет  А.  Филипенко). 
Во–вторых,  в  нем  запечатлена  ушедшая  эпоха:  даже  прически  такие  –  если  помните,  вы  все  конечно  помните  –  спереди  коротко,  сзади  длинно,  брюки-бананы,  блузы  «летучая  мышь»,  перестройка. 
В–третьих,  в  нем  такая  ностальгия  по  никогда  никем  не  виданной  свободе!!  Там  ученые  (прогрессоры)  учатся  быть  бесчувственными  наблюдателями  за  жизнью  пока  как  следует  недочеловеченных  людей,  а  за  ними  в  свою  очередь  наблюдает  самый  главный,  уже  научившийся  наблюдать  правильно,  ученый,  в  одиночестве  расположившийся  перед  экраном  в  огромном  кожаном  кресле,  в  кабинете  из  стекла,  отягощенном  кофе  и  секретаршей.

  Чуть  позже  прочитала  2  эссе  «Неевклидово  кино»  Т.Н.  Толстой  (в  сборнике  «День»),  чуть  раньше  –  статью  М.  Липовецкого  «Комплекс  прогрессорства»  (в  НЛО)  и  интернет–публикацию  «Вампукка,  или  Конец  русской  интеллигенции»  (в  ЖЖ).
Потом  я  подумала:  блин,  надо  бы  еще  что–то  из  поздних  фильмов  А.  Германа  посмотреть,  чтобы  было  с  чем  сравнивать.  И  посмотрела  «Хрусталев,  машину!»  (что  нам  еще–то  показать,  чтобы  мы  ужаснулись?!),  и  –  подалась…
 
**  У  Стругацких  дон  Румата  как–то  в  свободную  минуту  размышляет  о  доне  Рэбе,  что  вот,  а  если  взять  его  и  вытащить  в  свое,  земное  будущее  время,  что,  мол,  он  там  станет  делать-то,  злодей,  чем  заниматься?  Скиснет,  поди,  старик,  хотя  и  любит  кошек.  Вопрос  оказался  интересен  не  только  мне.  Сами  Стругацкие,  задавшись  досужим  вопросом  благородного  дона,  написали  повесть  «Парень  из  преисподней»,  где  прогрессоры  притащили  к  себе,  в  свое  место  и  время  мальчика–гвардейца  Гага  с  какой–то  там  отсталой  планеты,  вели  среди  него  разъяснительную  работу,  а  также,  конечно,  для  смеха  приставили  к  нему  простодушного  робота,  которого  Гаг  всячески  муштровал  и  воспитывал,  соблюдая  принятый  на  его  планете  «порядок  клевания».  Кончилось  тем,  что  парнишка,  натерпевшись  гуманизма,  сбежал–таки  с  планеты  прогрессоров,  но  успел  повредиться:  перестал  различать  среди  со–планетян  врагов.
 
На  вопрос  дона  Руматы  отвечать  пытались,  наверное,  многие.  Я  вспомнила,  например,  из  своего  детства  повесть  Слепынина  «Мальчик  из  саванны»,  в  которой  земляне,  наблюдающие  за  жизнью  инопланетного  племени,  послали  товарища  вывезти  мальчишку,  который  все  равно  должен  был  погибнуть.  Ну,  т.е.  решили  его  спасти  и  поэкспериментировать  заодно  над  ним.  Мальчишка  –  ничего,  оклемался,  обвык,  стал  учиться  на  художника  (а  хули  –  коммунизм:  все  поголовно  грамотные,  мяса  не  едят,  кроликов  уважают,  художники  тоже  люди).  А  вот  другой  персонаж  этой  повести  –  племенной  колдун,  случайно  забредший  в  незнамо  откуда  явившуюся  его  взору  пещеру,  оказавшуюся  автоматически  срабатывающей  на  вошедшего  кабиной  машины  времени,  т.е.,  извините,  космического  корабля,  до  планеты  землян  не  добрался:    автор  дал  ему  умереть  от  пережитого  ужаса  во  время  перемещения.
 
Дети  иногда  пересматривают  нашу  культовую  «Гостью  из    будущего».  Коля  Герасимов  отлично  чувствует  себя  в  наступившем  будущем,  полном  вполне  ожидаемых,  хоть  и  картонных  чудес.  Но  оставаться  жить  там  он  даже  не  помышляет  –  так,  одним  глазком  глянуть,  ну,  разве  на  Марс  и  обратно  смотаться  и  сразу  назад,  домой,  в  прошлое,  доучиваться,  –  вообще–то  он  за  кефиром  пошел.  (Каждый  раз,  видя  на  экране  лицо  этого  мальчика,  Алеши  Фомкина,  сыгравшего  роль  Коли  Герасимова,  думаю,  насколько  фильм  непостижимым,  колдовским  образом  запечатлел  его  несостоявшуюся  судьбу  в  реальном  мире:  участие  в  киносъемках,  слава,  непревзойденный  талант  –  все  это  «глазком»  увиденное  им  будущее,  и  –  падение  в  прошлое:  улица,  наркотики,  кое–как  оконченная  школа,  армия,  все.)
 
В  фильме  П.  Фляйшмана  о  том,  чтобы  взять  в  будущее  дона  Рэбу  не  может  быть  и  речи,  но  есть  любопытный  эпизод,  где  вывезенный  «на  точку»  доктор  Будах  слышит,  как  прогрессоры  ругаются  между  собой,  входит  в  комнату  и  через  плечо  дона  Руматы  заглядывает  в  экран,  с  которого  Руматин  начальник  объясняет  своему  подчиненному,  что  никого  спасать  не  надо,  потому  что  эти  дикари  –  недолюди,  брось,  вернись  в  наши  равнодушные  просвещенные  ряды,  ты,  я  вижу,  заразился  от  них  эмоциями  и  дикарством,  да  ты  уже  тяжело  болен,  минуточку,  никуда  не  уходи,  высылаю  к  тебе  «неотложку».  Услышав  все  это,  Будах  с  пониманием  вздыхает:  и  у  вас,  по–видимому,  похожее  содержание,  только  форма  покрасивше  маленько.
 
**  О  фильме.

  (Мне  искренне  жаль  людей,  которые  посмотрели  фильм  в  темных  кинотеатрах  от  начала  до  конца  и  за  свои  деньги.  Я  смотрела  его,  кажется,  неделю,  не  пытаясь  бросить,  но  только  из  чувства,  надеюсь,  вы  понимаете,  о  чем  я,  долга.  Постепенно  втянулась  и  в  принципе  стало  интересно,  к  чему  же  нас  клонит  умный  автор.)
 
Итак,  кругом  дерьмо,  грязь  и  кровь,  и  одно  с  другим  неразличимо.  Да,  грамотеев  топят  в  очень,  надо  сказать,  глубоких,  если  не  сказать  глубочайших,  нужниках.  Арканар  –  смрадная  клоака.  Благородный  дон  Румата  уже  к  началу  фильма  малость  тронулся.  Ключевое  слово  здесь  –  ж…па,  на  нем  и  говорят.  Кто–то  свыше  (кто?  Некий  Голос  за  кадром.)  провозгласил  тут  «Ренессанс»,  прислал  на  работу  (на  работу)  землян,  и  вот  результат:  земляне  работать  не  могут:  они  болтаются  туда-сюда  по  городам  планеты,  иногда  встречаются,  бухают,  беседуют,  но  не  как  ученые,  а  как  –  ну  да,  начитанные  алкоголики,  наркоманы,  психи:  те,  кто  /в  этих  условиях/  творит  культуру.
 
Мало  кто  членораздельно  разговаривает,  в  основном  слышны  звуки  смачных  плевков,  ветров  и  брани.  Беседа  с  искомым  доктором  Будахом,  на    которую  мы,  честно  говоря,  так  рассчитывали,  состоит  из  вопросов  и  ответов  самого  дона  Руматы,  «великий  философ»  же  только  кряхтит  и  односложно  стонет,  озабоченный  в  момент  беседы  о  боге  исключительно  собственным  затрудненным  мочеиспусканием.
 
**  Вот  дон  Румата  ходит  по  эшафоту,  на  котором  развешены  «книгочеи»,  покрытые  пыльной  паутиной  или  какими–то  другими  нитями,  ссохшиеся,  скукоженные,  все  они  крепко  держат  в  мертвых  руках  большие,  надо  думать,  тяжелые  книги.  Их  можно  было  бы  принять  за  куколки,    если  бы  они  были  живыми,  если  бы  были  спящими…
 
В  фильме  Фляйшмана,  где  логика  событий  еще  очевидна,  а  речь  героев  связна  и  способна  осуществлять  беседу,  рождающую  мысли  и  последующие  размышления,  есть  печатный  станок,  от  которого,  в  общем,  закономерно  происходят  книги  и  книгочеи.  Где  помещается  печатный  станок  в  фильме  Германа,  затрудняюсь  ответить,  т.е.  может,  он  и  есть,  присутствует  среди  нагроможденных  непонятных  (и  не  нуждающихся  в  понимании)  деталей,  но  –  где  и  как  он  возможен?  Откуда  взялись  эти    немногочисленные  грамотные  среди  аборигенов?  Откуда  у  них  в  руках  книги?  И  как  книги  могли  бы  существовать  посреди  этого  смрада  и  дерьмо–хаоса?  Книги  в  руках  повешенных  книгочеев  –  словно  часть  их  самих,  их  выступивший  наружу,  неотъемлемый  и  отъятый  вместе  с  жизнью,  орган  (в  «Гадких  лебедях»  у  Стругацких  были  мокрецы  –  мутировавшие  от  непрерывного  чтения  люди,  на  много  что  способные  и  потому  придерживаемые  властями  для  опытов  и  общей  безопасности  в  специальных  лепрозориях).
 
**  В  повести  Стругацких  и  в  немецком  фильме  Будах  рассуждает  о  природной  властной  пирамиде,  иерархичности  блага  и  естественном  рабстве.  Внутренний  коммунист  дон  Румата  у  Стругацких  всецело  отрицает  такое  положение  вещей  во  Вселенной  Будаха,  но  в  фильме  Фляйшмана  акценты  расставлены  уже  совсем  по–другому:  теория  Будаха  вполне  наглядно  представлена  в  межпланетном  масштабе  (корабль  прогрессоров  имеет  форму  пирамиды  +  экраны,  на  которых  нам  показывают  отличающиеся  по  статусу  смотрящих  времена).
 
**  Для  эстетики  кинематографа  Германа  характерно  некое  повсеместное  свешивание  деталей:  это  хорошо  видно  и  в  «Хрусталеве»,  и  в  «ТББ».  Отовсюду  что–то  свешивается,  торчит,  в  особенности  внутри  покоев  Руматы  и  Рэбы.  Люди,  словно  бы  сошедшие  с  картин  Босха  (но  у  Босха  есть  Свет,  есть  Сад,  есть  Источник),  хаотично  передвигаются,  непрерывно  мучая  друг  друга.

 
**  Т.Н.  Толстая  так  пишет  о  фильме  «Хрусталев,  машину!»:  «Каждый  мучает  каждого,  –  не  так  чтобы  до  смерти,  не  насовсем,  но  зато  ежеминутно:  немножко  толкает,  немножко  оскорбляет,  немножко  бьет,  немножко  насилует,  отнимает,  запирает,  унижает,  плюет,  давит  колесами,  тыкает,  разбивает  голову,  сдергивает  штаны,  если  это  в  комнате,  и  ботинок,  если  на  снегу,  таскает  за  волосы,  напевает,  верещит  и  кукарекает.  Все,  всегда  и  везде  мучают  всех:  в  комнатах,  коридорах,  проходах,  переходах,  в  дверных  проемах,  в  закоулках,  в  чуланах,  на  диванах,  под  столами,  у  окна,  во  дворах,  в  подворотнях,  в  парках  и  на  катках.  Под  раскачивающимся  фонарем,  за  завесой  метели.

Это  фильм  Германа,  конец  февраля  1953  года.  Темные    зимние  дни  –  и  все  пар,  пар.  Из  слепых  окон  бани  –  пар,  изо  ртов  под  ушанками  –  пар,  от  угольных  утюгов  –  пар,  от  чайника.  Мучают  люди,  мучают  детали.  Ужасная  тяжесть  чугунной  скобы,  холод  оконного  шпингалета,  удушье  форточки,  осклизлые  коммунальные  нужники,  тюремный  блеск  масляной  краски.  Все  черно–белое  с  едва  уловимой  желтизной,  но  не  потому,  что  пленка  такая,  а  потому  что  таким  все  и  было,  так  и  запомнилось.  Февраль,  метель,  тусклая  лампочка,  пар,  коридоры,  непреходящее  мучительство,  источник  коего  неясен»[3].

  **  Представим,  что  бравый  генерал  от  медицины  –  главный  герой  фильма  «Хрусталев,  машину!»  –  это  такой  специальный  символический  инструмент  огромного  организма  –  страны,  способный  оперативно  излечивать  мозг  людям.  Он  сам  –  жизненно  важный  орган.  Что  же  с  ним  происходит?  С  ним  все  плохо.  Его  извлекают,  ловят,  бьют,  арестовывают,  везут,  насилуют,  т.е.  именно  «мучают»  –  конечно,  гораздо  более,  чем  сам  он  –  до  того  –  собаку  –  коньяком.  И  вот  врача  привозят  к  самому  главному  органу  –  умирающему  мозгу  страны.  И  тогда  становится  ясно,  отчего  все  здесь  так  мучительно  и  страшно:  мозг  этот  стар,  болен,  сран,  наконец,  мертв.

У  Арканара  же  вообще  нет  «мозга».  Арканар  –  словно  бы  выставленные  на  наше  обозрение  внутренности  огромного  животного.  Внутри  него  мы  не  можем  ни  видеть,  ни  понимать,  куда  он  движется,  чем  управляется:  мы  поглощены,  мы  перевариваемы.  Т.е.  не  мы,  они.  Конечно,  они  -  те,  за  кем  мы  (nota  bene:  «трудно  быть  зрителем»)  наблюдаем.

**  Книгочеи?  Это  что–то  вроде  родственной  землянам  заразы,  от  которой  организм–Арканар  всеми  силами  пытается  избавиться.  Они  –  иноорганизмы,  иноарканарцы,  инородные  органы,  которым  для  приживаемости  –  как  это  будет  по–медицински?  –  необходима  толерантность  других  органов.  Но  ее  нет,  нет,  пока  нет.

Развешанные  на  ветру  за  шеи,  книгочеи  похожи  на  высосанных  паучищем–спрутом  насекомых.  «Есть  ли  у  спрута  сердце?»[4]  Я  вас  умоляю,  он  просто  делает  свою  работу.  Монахи,  пришедшие  в  Арканар,  безжалостны  и  многочисленны  (плодовиты?),  как  термиты.  У  них  –  своя  природная  задача,  которую  они  так  и  не  успели  выполнить.  У  Стругацких  об  этом  –  горько:  теперь  «придется  все–все  начинать  сначала».

А  какая  природная  задача  у  землянина  Руматы?  Внутри  Арканара  он  слеп,  нежизнесопособен,  опасен,  а  главное  –  не  нужен.  Фильм  заканчивается  тем,  что  он,  переболев,  не  стал  отчаиваться,  взял  учеников,  книгочеев  из  аборигенов,  и  подался  на  саночках  да  по  далекой  чужой  планете,  играя  на  дудочке,  от  звуков  которой  у  местных  живот  крутит.  Зато  теперь,  как  говорится,  на  воздухе,  зато  с  людьми...

 
**  Жена,  помнится,  говорила  Иову:  «Милый,  похули  уже  бога  и  умри!»  А  он  –  ни  в  какую:  все  равно,  грит,  не  стану  хулить.  А  Герман  без  проказы,  без  лишений  –  напротив,  обласкан,  ухожен,  а  –  похулил,  бога  похулил!
Что  есть  правда  на  земли?
 
**  Да,  русская  действительность  –  все  эти  узнаваемые  балалаечные  напевчики,  вместо  Шекспира  –  Мандельштам…  Вспоминается  и  бессмертное:  «О,  если  б  знали,  из  какого  сора!..»  У  Н.  Коляды  тоже  грязи  хватает  в  «Ревизоре»,  но  ведь  то  грязь  животворящая,  а  тут… 
А  тут  –  что  вырастет?  Возможно,  боги–прогрессоры  заняты  не  своим  делом,  а  единственный  смысл  просмотра  –    в  том,  чтобы  встать  и  выйти  из  зала?
И  –  хорошо,  что  современный  кинематограф  не  пахнет.
 
**  А  так  –  образец,  конечно.
 
***
Бог,  гришь,  все  видит?
И  как  тебе  богом?
 


[1]  Довлатов  –  наше  все.
 
[2]  Анна  Ивановна,  наша  библиотекарь,  говорит,  что  теперь  и  в  библиотечных  отчетах  положено  писать  не  «читатель»,  а  «пользователь»,  а  ей  это  слово  неприятно  режет  слух,  она  за  годы  и  годы  привыкла  к  «читателям».  Получается,  слово  «пользователь»  вбирает  в  себя  все  больше  значений,  связанных  с  использованием  Сети,  чтением  как  потреблением,  использованием  Тотального    Текста.  Мы  «поедатели»  Тела  Его.
 
[3]  Толстая  Т.Н.    Неевклидово  кино-2  (в  сб.  «День»).  Сознаюсь,  на  цитату  эту  наткнулась  в  книге  А.В.  Перцева  «Душа  в  дебрях  технологий»,  но  не  просто  утащила  –  прочитала  тексты  Толстой,  которые,  конечно,    емкие.
 
[4]  Перечитывала  с  месяц  назад  (наверное,  в  апреле)  «Мастера  и  Маргариту»  (1929—1940).  Так  вот.  Через  некоторое  время  после  того,  как  на  мастера  и  его  роман  обрушились  критики,  он  «стал  бояться  темноты»,  ему  «казалось,  что  через  оконце,  хотя  оно  и  было  закрыто,  влезает  какой-то  спрут  с  очень  длинными  и  холодными  щупальцами»,  пока  «в  сумерки,  в  половине  октября»  мастер  не  проснулся  от  ощущения,  что  «спрут  здесь»:  ему  «показалось,    что  осенняя  тьма  выдавит  стекла,  вольется  в  комнату»  и  он  захлебнется  в  ней  «как  в  чернилах».  Потом  следует  сцена  сжигания  рукописи  и  приход  Маргариты,  еле  успевающей  спасти  несколько  страниц,  а  потом,  после  ее  ухода,  «в  окна  постучали»  и  Мастер  исчез,  чтобы  только  «в  половине  января,  ночью»,  «в  том  же  самом  пальто,  но  с  оторванными  пуговицами»  появиться,  «сжавшись  от  холода»,  в  своем  дворике  –  еще  живым  для  романа  Булгакова,  но  мы  то  уж  знаем,  что  –  так  –  там  –  возвращаются  –  мертвые:  мертвые!
Вот   это  «постучали»  -  собственно,  и  все,  что  есть  об  этом  «спруте»  у  Булгакова,  ведь  происходящее  разнообразным,  но  пассивным  образом  –  со  всеми  (!!)  героями  романа,  сводится  к  активности  неких  безликих:  пассаж  о  «нехорошей  квартире»,  из  которой  жильцы  непостижимым  образом  «исчезают»,  в  главе  7,  или  –  например  –  в  главе  17,  о  следствии  в  Варьете:  «явилась  милиция»,  «первый…  ее  вопрос  был»,  «мадам…  успокоив,  отправили  домой»,  «заинтересовались  рассказом  уборщицы»,  «появилось  следствие»,  «пса  вывели…  и  пустили…  в  вестибюль»,  «следствие  расположилось…  и  стало  по  очереди  вызывать»,  «следствию…  приходилось  преодолевать»,  «тотчас  побывали»  и  т.д.,  не  считая  несколько  раз  повторяющегося  по  ходу  повествования:  «там  его  задушевно  спросили»  -  все  это  безлично,  бессубъектно,  из  неопределенной,  «несусветимой»,  Воландовской  же  тьмы  и  пустоты:  «Нету,  нету,  нету,  милые  мои!  –  кричала  она,  обращаясь  неизвестно  к  кому,  -  пиджак  и  штаны  тут,  а  в  пиджаке  ничего  нету!»  
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Андрей Никитин
    13.06.2017 20:26 Андрей Никитин
    Однако… как интересно Вы пишите и рассуждаете. Спасибо)