Блог ведет Рифат Гумеров

Рифат Гумеров Рифат
Гумеров

Бахыт в России больше, чем акын!

7 августа в 19:07
БАХЫТ В РОССИИ БОЛЬШЕ, ЧЕМ АКЫН!
17969_7f9019ab732f8418_max.jpg zoom_2.gif Бахыт Кенжеев. Фото - Алексей Цветков

Вместо предисловия

Из комментов:
Вас тут взапой читали. Искали ваши стихи, а вы уехали, оставив нас без наслаждения. Вы, Бахыт, питали умы. И не потому что казах. У вас стихи были особенные на общем фоне...
_____________________________


Бахыт Кенжеев - это акын из Южно-Казахстанской области. Земляк. Наш Чрезвычайный и Полномочный Посол. В 80-е годы прошлого века мы, студенты Литературного института, запоем читали книги наших эмигрантов, тогда не было ксероксов - их перепечатывали в каких-то закрытых НИИ, потом мы отдавали их на переплет. Все это было дорого, но мы за ценой не стояли. Хорошее не может быть дешевым. Это было запретным. А запретный плод всегда сладок.

До сих пор в моей библиотеке есть книга Бахыта Кенжеева - дважды изданная "Там- и Самиздатом". И разве я мог подумать, что придут времена и мне придется встретиться с Бахытом Кенжеевым, автором моей молодости, в Питере, на Санкт-Петербургском Международном Культурном Форуме, что Бахыт Кенжеев напишет мне рекомендацию в Русский ПЕН-центр, что благодаря его постам в ФБ, я буду в курсе его личной жизни.

Я до сих пор помню плоские глиняные крыши моего джамбулского детства, где сушили курт и где по весне расцветали маки. Я помню горячий песок под босыми ногами, я помню, ласточкины гнезда, верблюдов, змей, скорпионов и фаланг. Эти же воспоминания живут и с Бахытом Кенжеевым.

Дорогой Бахыт, с днем рождения тебя!!!


P.S.

- Рифат, как тебе живется в Ташкенте? - спросил меня Бахыт.

- Как в скафандре астронавта - ответил я...


Рифат Гумеров


17971_2e884c73b50984bb_max.jpg zoom_2.gif
Бахыт Кенжеев, с днем рождения!



Алексей Цветков 

Ну и я тогда к юбилею - все равно хрен лучше уже напишу, это было к 60-летию.

Когда я познакомился с Бахытом, он растекался в лужу на глазах, питался мухами, страдал рахитом. Он был еврей скорее, чем казах. А я имел надменные повадки, в СП с секретарями был на ты и на спор с пацанами у палатки перегрызал дюймовые болты. 

Инстинкт подсказывал с Бахытом выпить, я вышел в настроении незлом. Ребята предлагали пыль повыбить и завязать дохлятину узлом. Но я прозрел незаурядный дар в нем и настоял на способе ином. Я порешил всерьез заняться парнем. Сводил к девчатам, угостил вином. В его минуты тягостных сомнений, врачуя друга от лихих скорбей, я обещал ему: «Ты будешь гений — почти как я. Ну, или чуть слабей».

Студент в меня поверил мертвой хваткой, окреп — не я ли видел, как с утра перегрызал он тайно за палаткой пусть не болты, но спички — на ура. Питомец мой (с ним сразу стал на ты я) носил бутылку, пачку сигарет, и азиатские черты Батыя с годами приобрел его портрет. 

Такого преисполнился задора, порой такие дозы белым днем глотал, что мимо каждого забора не мог пройти не начертав на нем — не строчку, но подобие союза или предлога, память о былом. Ему без лифчика являлась муза. Я лишь давался диву за углом. Он доказал, что праздно мух не ловит, он посрамил совписовских мудил, в глухой овраг закинул могендовид и свой рахит талантом победил. Ему безропотно дает любая за творческие муки и труды. И памятник ему в лице Абая собой украсил Чистые Пруды.

Что до меня, то разве речь об этом? Мы с царственным казахом полюса. Он вырос первой гильдии поэтом, а я при нем остался вроде пса. То в сумерках скулю, то понемножку старею. И решив, что я готов, он с серной кислотой подаст мне плошку и на закуску блюдечко болтов.


17972_d0f02725fef87b1f_max.jpg zoom_2.gif
Бахыт Кенжеев и Александр Кабанов


Александр Кабанов

Дорогой друг, будь здоров и счастлив! Любим, обнимаем! Кабановы.

Ну и традиционное, классическое:



* * * *

Моя любовь: где не копнешь – скелет, что не посеешь – хрен да бересклет, пылают звезды холодом брусчатным, и если время – гетерозмея, мои друзья, поверьте – был и я, по юности, поэтом непечатным. Но, в моду вновь входили кошельки, и время кожу сбрасывать училось, и размышлял Господь: с какой руки пожаловать эпическую милость? Пока дрожал в сомнениях клавир, свершилось чудо, сжалились потомки: из толстого журнала «Новый мир» пришел е-мейл – коротенький, но емкий. В котором, если правильно прочесть, превозмогая мелочность петита, мне послан был намек, благая весть: «Вы – протеже Кенжеева Бахыта…

Печатать будем, текстов штуки три-четыре-пять немедленно пришлите…» я произвел ревизию внутри, но память умолчала о Бахыте. И я слепой по Яндексу кружил, выспрашивал подольских ворожеев, и если призрак здесь когда-то жил, его присвоил Бродский, не Кенжеев. Но, все же оказалось он – поэт, с волшебной и ухватистою силой, классический казах преклонных лет, пропахший самодельною текилой.

Пространство в нем - светилось и цвело, сведенное божественным магнитом в спошную точку, как добро и зло, как иудейка под антисемитом. Мы встретились в Москве, стоял апрель, пошатываясь, словно с бодунища, мы взяли на двоих одну свирель, духовная нас окрыляла пища. Я что-то там рифмованное жог, ну а когда Бахыту надоело, он мне сказал: «Закусывай, дружок...» и я, с тех пор, закусываю смело. 

Он научил меня стелить кровать, зубровку отличать от политуры, с расстегнутой ширинкой горевать на паперти большой литературы. Как мне, провинциалу и сачку, ударить в благодарные литавры ? Ну что ж, подброшу денег старичку и приглашу на «Киевские Лавры». 

Я не из тех общественных блядюг, кто робко прячет анусы в анналах, Кенжеев – брат, Кенжеев - старший друг, пока меня печатают в журналах. Грешно ль не выпить нам по пятьдесят и разогнуть бессмертия подкову, читатель ждет уж рифмы шестьдесят, но с этим делом надобно к Цветкову.

Не прекращается Бахыт-парад, и нежный реп, и древние колядки. Косматый страж Бахчисарайских врат сигналит нам портвейном «Три девятки». 

И полнолуния троянский щит, и грохот премиальных барабанов…А ведь неплохо вобщем-то звучит: Кенжеев Саша и Бахыт Кабанов…



17973_e79fa42d18ae3056_max.jpg zoom_2.gif

Бахыт Кенжеев


Бахыт Кенжеев

[старое]

El condor pasa. Где же ты, душа любви и нищеты,
василеостровская дева-
лимитчица? Должно быть, там, где полночь хлещет по листам
платана мокрым снегом. Древо,

обряд языческий творя с нетвердым медом января,
к земле склоняется спросонок,
и в визге дворницких лопат часы глухие плохо спят,
скрипя зубами шестеренок.

Четырехструнная, сыграй, пообещай мне страшный рай,
булавку в мышце, мраз по коже…
Зачем кондор, чужой орел, свою голубку поборол,
взыскуя музыки, не схожей

ни с чем? Где ты? Где мы с тобой? Сквозь купол черный, ледяной,
разрезанный, как бы живая
жизнь, льётся бездна, звезд полна, где наши тени дотемна
молчат, мой Бог, не узнавая

друг друга, где разведено мое привычное вино
водой и солью; плещут перья
разбойника чилийских Анд, ценой всего в один талант,
в один обол, в одно похмелье…



[из старого]

Где гудок паровозный долог, как смертный стон,
полосой отчуждения мчаться Бог весть откуда –
мне пора успокоиться, руки сложив крестом,
на сосновой полке, в глухом ожиданье чуда.

Побегут виденья, почудится визг и вой –
то пожар в степи, то любовь, будто ад кромешный.
Посмотри, мой ангел, в какой океан сырой
по реке времён уплывает кораблик грешный,

и пускай над ним, как рожок, запоёт строка,
и дождём отольётся трель с вороным отливом –
и сверкнёт прощанье музыкой языка,
диабетом, щебетом, счастьем, взрывом –

словно трещина входит в хрустальный куб.
Рельс приварен к рельсу, железо – к стали.
Шелести, душа, не срываясь с губ,
я устал с дороги. Мы все устали.



* * *

Опять весна, о primavera, вновь язык
свободен, словно в юности. И снова
стою на площади, где грузный Паваротти
оплакивал Карузо, напрягая
серебряное горло, и в толпе
матрона из простых, вдова, должно быть, 
платком бумажным утирала слезы,
вся в черном – нет, скорее в темно-синем.

И я там был, аз, обладатель тройки
по пению, почти лишенный слуха
и голоса, не зритель, а свидетель, 
запоминавший, как светло и зыбко
рулады скорбные по улочкам блуждали
и затихали, не достигнув неба,
как улетала музыка, вернее,
жизнь таяла, сияя вместе с нею.

Ну что, певец, ты тоже вышел в минус?
Хотел распивочно, а выпало – на вынос, 
Скамейка, дворик, дождик молодой
летает над летейскою водой. 
Промозглый воздух густ, стакан граненый звонок, 
сочится тьма огням наперерез. 
И есть еще – дрожать и кутаться спросонок
в изношенные простыни небес.



Вот очень старые стихи - первое, что я написал после переезда в Канаду (1982). Правда, она здесь называется не Канадой, а Америкой. Но я имел в виду не США, а ту Америку, к которую собирался уехать г-н Свидригайлов. Все пейзажи в стихотворении, впрочем, все равно относятся к Монреалю. Что до Let It Be, то в свое время я придумал перевод этой фразы, а именно: "Ну и пусть".


* * *

Осень в Америке. Остроконечные крыши
крашены суриком, будто опавшие листья
кленов и вязов. На улицах чище и тише, 
чем в лихорадочных снах. По движениям кисти

видно: художник не спит за своей акварелью.
Ратуша, голуби, позеленевшие шпили 
трезвых соборов. Прохожий не грустен, скорее
просто задумчив. Письмо ли потеряно – или

жизнь, что обрывок газеты, под ветром несется?
Или и впрямь настоящее – только цитата 
из неизвестного? Полно отыскивать сходство
между чужим и своим, уязвившим когда-то

и отлетевшим. Давай забывать его с каждым
взмахом ресниц, даже если по-прежнему жаждем
нового света. Отпели, пора и на отдых. 
Слышишь, как тихо в подземных звенит переходах

старая музыка? Господи, чуть ли не «Let It
Be» Заливается, крепнет в ушедшей улыбке.
Холодно, сухо... Любить эту песенку, этот 
свет, безошибочный лад электрической скрипки...

 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Рифат Гумеров автор
    7.08.2017 19:15 Рифат Гумеров
    Вячеслав Шаповалов

    В День рожденья Бахыта,
    сына почтенного Шукур-улла
    из рода св. имама Кенже:

    Херсонского, Цветкова и Кабанова
    продолжу, коль традиция открыта
    "долгую жизнь описывать заново
    товарища Кенжеева Бахыта..."

    НАМ НЕ ДОЖИТЬ, КЕНЖЕЕВ

    Цикл
    Бахыту Кенжееву

    ***
    в пламенном потоке ветров и соли
    неземная музыка нам играла –
    где стоишь ты там и твое застолье
    ибо эмигрант и сын эмигранта

    та же смесь бездомной любви и боли
    всем иным обещанная награда –
    где умру я там и мое раздолье
    ибо эмигрант и сын эмигранта

    всяко в сердце сложится но дотоле
    мы чужих одежд вроде не носили
    не молили Бога о легкой доле
    неприлично просить – мы и не просили

    вот бы дом построить да только кто там
    станет жить в безвизовом этом гаме –
    за недальним знаешь ведь поворотом
    глядь и нас потащат вперед ногами

    от судьбы не будет нам эвтаназий:
    менестрелей стреляных мир астральный
    вне примет америк европ и азий
    атлантид и прочих иных австралий



    Вечернее размышление
    о государственном величии

    С тех столетий, когда нам монголо-татары
    обрубали мослы,
    во главе нашей общенародной отары
    пребывали козлы.
    Пышноусы, осанисты, седобороды,
    еропланы, метро,
    если где министерство, всегда – обороны,
    тройка – политбюро.
    И вели нас по чахлым библейским трущобам
    там, где бездна без дна,
    удивлялись: «Чо надобно, падлы, еще вам?»
    Чо – мы сами не зна…
    На великом пути ни хрена не колеблясь,
    лишь в объятиях масс,
    если выживем утром – то вроде бы энгельс,
    окочуримся – маркс.
    То под плетью орать, то охаживать плетью,
    вместе нежность и злость,
    твою мать! – лишь граница настала столетью,
    всё опять началось!
    Но теперь мы умнее и ревностней стали:
    Властелином Колец
    наконец-то в отцы нацменьшинствам поставлен
    истый альфа-самец.
    Он по миру идет, сберегая осанку,
    излечив гайморит.
    Знаем: старую американскую самку
    он-то – уговорит!
    Лишь такой и нужон в судьбоносное время:
    он поймет наш порыв
    и всех нас, шерстяное безмозглое племя,
    приведет на обрыв!..
    Современники, вновь наши гроши за рыбу,
    что поймать не смогли:
    нас не треба вести ни к какому обрыву –
    мы и сами пришли.


    Летальное

    Летят перелетные птицы…
    М. Исаковский

    Летит небосводом кенжеев,
    как путин гусей во главе,
    Разумное разом посеяв
    и Доброе бросив молве,
    но Вечное все-таки прячет –
    безмолвье его выдает.
    Планета бескрылая плачет –
    рисует ему недолет.
    Он быстр – как ильич на субботник,
    стремглав – как шагал на шабат.
    А где-то завистник-охотник
    примучил к щеке автомат.
    Полет, направляемый свыше,
    бездонного неба стена! –
    и сносит бескрылые крыши
    у тех, кому крыша нужна.
    Он движется к милой Итаке
    сквозь скучный трепещущий свет.
    Летят перелетные танки –
    куда? – да кенжееву вслед…

    Ода
    на однократное восшествие
    поэта и парохода Бахыта
    в Кремль


    неправо о стихах те думают кенжеев
    которы чтут себя бессмертнее кощеев
    нездешней пятернёй чужую жизнь листая
    и указуя днесь в какой нам бегать стае

    небесталанны есть и меж олигофренов
    ну быков быканул в рефрены впал ефремов
    ан всё это игра и горек привкус грусти
    в повапленных церквах пошаливают pussy

    арабская рука их с глаз не убирала
    ласкает либерал – mein lieber! – либерала
    что шёпотом стучал да оборзел с оглаской
    теперь у их в шкапу скелет и станиславский

    ну аки лемминги гуляют толпы геев
    мне тьфу на мужиков а баб вот жаль кенжеев
    ну опрокинут мрак на этот блеск солярный
    однополярный брак и мир многополярный

    с фавора схлынул свет и взор безбожный мутен
    а оголяют зад – на то и кнут и путин
    ну длиньше стала жизнь али душа короче
    ну воркутинской ночи потеплее сочи

    ну посетив кремлян узнал ты мудрый лик их
    природы отдых зрел на правнуках великих
    зубами улыбнулся и домой вернулся
    нигде не прокололся хоть и фраернулся

    в дискуссии не лез лишь в скайпе молвил хмуро
    куда ни кинь у нас одна литература
    пусть пробует себя в ней всякая дубина
    и прежде и сейчас нам целый мир чужбина

    пройдет и эта боль иные сны навеяв
    позолотеет век
    нам не дожить кенжеев