Честное пионерское

"Большой театр на четыре месяца старше США"

28 ноября 2019 17:20
В Московской школе управления Сколково в рамках проекта Speakers Nights прошла встреча с директором Большого театра Владимиром Уриным. В качестве модератора выступил глава группы компаний Bosco di ciliegi Михаил Куснирович. Владимир Урин рассказал, как он собирал новую команду, когда пришел в театр; почему он не поднимает цены на билеты, хотя все его помощники постоянно советуют это сделать; и зачем Большой театр ставит современные спектакли на исторической сцене. Мы публикуем фрагмент беседы.

Владимир Урин, Михаил Куснирович

Михаил Куснирович: Большой театр не переводится ни на какие языки. Он просто Большой. На всех языках так и звучит. Эта институция, на ваш взгляд, межгалактического, всемирного, российского, московского, центрального округа масштаба? Это вообще что такое – Большой театр? Вот ваше главное ощущение?
 
Владимир Урин: Я расскажу смешную историю, а потом отвечу на этот вопрос серьезно. Смешная история: мы отдыхали с женой на севере Франции и были проездом в маленькой-маленькой деревеньке, где выращивают устриц. Мы зашли в ресторанчик, решили пообедать, сидим разговариваем по-русски. И около нас все время вертится какой-то человек, потом он подходит и спрашивает: «Скажите, пожалуйста, вы русские? Я слышу по вашей речи». Мы говорим: «Да, мы русские». Он: «Вы знаете, я никогда не был в России. Я в России знаю только Большой театр и Путина». С нами за столом была женщина из российского посольства, она тут же сказала: «Вот директор Большого театра!». Что с ним было! Во-первых, он не разрешил нам заплатить, потому что он оказался директором ресторана, а потом долго пытался с нами сфотографироваться. Но а если говорить серьезно, этому театру 244 года.
 
Кто сходу, не считая, может сказать, в каком году был основан Большой театр? Очень легко запомнить – в 1776 году. В этот год образовалось такое государство, как Соединенные штаты Америки.
 
Но Большой театр на 4 месяца раньше.
 
Естественно.
 
Мой предшественник, замечательный директор Анатолий Иксанов, мой очень хороший товарищ рассказывал об этом Хиллари Клинтон, когда она посещала театр. Когда он сказал, что Большой театр на четыре месяца старше Соединенных Штатов, у Хиллари испортилось настроение, она до этого невероятно улыбалась, но тут же посерьезнела.
 
Возвращаясь к серьезности этого вопроса, я сразу говорю – 244 года. Вот что такое театр? Это стены, безусловно, это люстры, безусловно, это архитектурная красота, безусловно. Но в этом театре работало такое количество великих, талантливых, потрясающих людей, что атмосфера этого дома совершенно особая. Великий Пласидо Доминго, который приехал к нам в театр (он никогда не выступал на этой сцене в спектакле, только в концертах, и вот он впервые будет петь у нас в апреле), без всяких понтов, когда никого не было вокруг, тихонечко опустился на колени и поцеловал сцену Большого театра. Он это сделал не для камер, а для себя. Для него это одна из святых оперных сцен в мире.
 
Когда людям меня представляют «директор Большого театра», у людей в лице что-то меняется, а когда ты в этом мире вертишься, ты понимаешь значение невероятной культурной институции, которое имеет очень серьезное понятие бренда – в самом высоком смысле этого слова.
 
Я не собирался идти в Большой театр, у меня не было никакого желания. У меня был замечательный театр, в котором я работал до этого 18 лет, и мне кажется, нам удалось с коллегами очень многое в нем сделать. Я имею в виду Музыкальный театр им. Станиславского и Немировича-Данченко. Театр, в который плохо ходили, и не всегда там был заполнен зал, мы сделали одним из самых любимых театров. Я не про себя, я про команду. И когда меня уговаривали пойти в Большой театр, я всегда говорил "нет". Делал это сознательно, не капризничая, не играя ни в какую игру, потому что за спиной была замечательная команда и замечательный театр. И когда я все-таки сказал слово "да" и пришел в этот театр, для меня самый главный вопрос был – а каким сегодня должен быть Большой театр? Что это такое? Если вы придете в Гоголь-центр к Серебренникову, то вы увидите абсолютно определенную аудиторию. Это в основном аудитория молодых ребят, которые ходят в этот театр. Или вы приходите в театр Марка Захарова – тоже достаточно определенная аудитория у этого театра. А в Большом театре она невероятно разношерстная.
 
Если бы вы видели этих чудных, потрясающих интеллигентных людей, часто очень преклонного возраста, причем я их вижу практически на всех спектаклях Большого театра. Это люди, которые без Большого театра не могут жить. Но их взгляды на театр невероятно консервативны. Они приходят, и они хотят видеть спектакли своей молодости, своей юности, они ностальгически вспоминают, как танцевала Катя Максимова, Володя Васильев, Майя Михайловна Плисецкая или пел Нестеренко, Атлантов, Вишневская, Ирина Ивановна Масленникова, а еще дальше и Козловский или Лемешев. Они вспоминают это с ностальгией и говорят: «А вот сегодня время изменилось». А рядом с ними я вдруг вижу людей, которые приходят, к примеру, на оперу «Билли Бадд» Бриттена. Я вижу зрительный зал, который замирает и пытается понять, и какие-то люди возмущенно говорят: «Это не Большой театр», - встают, хлопают дверьми и выходят. А другие кричат «браво». Это другая аудитория, совсем другая.


 
А еще у нас есть такая программа – «Большой - молодым», на спектакли которой мы продаем билеты в 10 раз дешевле, чем они стоят. К примеру, на «Укрощение строптивой» билеты стоят до 7 тысяч, а мы все билеты делаем до 700 рублей: неважно – балкон, партер. И продаем по паспортам тем, кому от 18 до 25 лет. И этот молодой зал – совсем другой зал. И вопрос «а что такое сегодня Большой театр?» - один из самых главных. Ведь от меня и моей команды и будет зависеть, каким на ближайшие годы будет Большой театр. И сегодня Большой театр – это театр, который, нагло скажу, я определяю. Конечно, это груз будь здоров. Это груз – психологический, человеческий, творческий.
 
Мы впервые поставили на исторической сцене балеты Пола Лайтфута и Соль Леон. И публика, которая привыкла приходить на балеты Григоровича, была в некотором шоке от того, что происходило на сцене Большого театра. И для меня это была принципиальная позиция. Художественный руководитель балета Махар Вазиев тихонько мне говорил: «Давай на новую сцену». Я говорю – нет, это принципиально. Это совсем другая энергетика, другая хореография, разговор на другом языке.
 
Очень смело и очень решительно: на исторической сцене идут современные спектакли 21 века. Причем и в опере, и в балете. И это очень здорово.
 
Но это на ваш взгляд. Должен сказать, некие начальствующие люди, беседуя со мной, по-отечески, как это было при КПСС, говорят – а зачем? Вот идут спектакли Григоровича, идут классические спектакли, а экспериментируйте вот там.
 
Вы начали почему-то с проблем, ничего не сказали про успехи. И вообще подчеркиваете скромную функциональность директора. На авансцене звезды, примы, Махар, главный дирижер Сохиев... Почему у вас так много осетин?
 
Началось все с Тугана Сохиева. До него главным дирижером был Синайский. Я сейчас не обсуждаю его профессиональный уровень, не мое это дело, но он не был по сути лидером. Художественным лидером такого театра, как Большой. И мы с ним по обоюдному решению расстались. Я лихорадочно искал. И вдруг один мой товарищ говорит: «Слушай, тут приезжает оркестр из Тулузы, и там наш дирижер Туган Сохиев. Сходи послушай». Я пошел в Дом музыки на концерт этого оркестра. Я увидел классного мастера, я увидел замечательного музыканта, оркестр в шикарном состоянии, но на всякий случай решил посоветоваться. Позвал еще одного человека на следующий день посмотреть и послушать и получил абсолютное одобрение. Я пришел к Тугану и сказал: «Вы готовы вести со мной переговоры по поводу того, чтобы взять Большой театр как музыкальный художественный руководитель?». Он сказал: «Я готов вести переговоры». И мы с ним договорились.
 
Я понимал, что надо менять команду. У нас была трагическая история с Сергеем Филиным, я думаю, многие это знают. К сожалению, величайшая беда, которая случилась с ним, когда ему плеснули кислотой в лицо, психологически его сломала. Надо понимать, что руководство Большим театром - это тяжелейшая, сложнейшая, и балетной труппой в том числе, работа. И после того, что произошло с ним, он фактически труппу начал упускать из рук. И там начались процессы, которые… если не вмешаться к эту историю, все могло кончиться просто развалом. И та слава, которая была у Большого театра и труппы балета, к сожалению, закончилась бы.
 
Махара Вазиева я знаю давно. Еще до «Ла Скала» он был блистательным руководителем балетной труппы Мариинского театра. В то время труппа Мариинского театра была в тысячу раз лучше, чем в Большом. И когда они приезжали сюда на гастроли, я не пропускал ни одного спектакля, потому что это всегда был высочайший профессиональный класс. Я поехал в Милан, мы сели за чашкой кофе, трепались, разговаривали, и я мимоходом сказал: «А ты готов поговорить о том, чтобы вернуться в Москву, пойти работать в Большой театр?». Он говорит: «А что?» Я говорю: «Там беда. Там надо засучить рукава и очень многое менять». Было невероятное количество проблем. Мы долго с ним договаривались, я почти год его уговаривал. Причем он личность сложная. У него все было в порядке в «Ла Скала», его там любили, он сделал труппу одной из лучших в Европе. У него был хороший театр, он привез его на гастроли в Москву, все было прекрасно. Он говорит: «Здесь вино, теплая погода, солнце 300 дней в году, зачем мне в Москву?» Последний его аргумент был: «Зачем тебе нужны два осетина? Это же пожар в шашлычной». Но тем не менее я уговорил его, понимал, что по поводу пожара в шашлычной разговоры будут, но так случилось. А на самом деле я собирал ту команду, с которой можно делать дело. Это команда людей, на которых можно опереться.
 
Большой театр всегда шел отдельной строкой в государственном бюджете. Но также театр зарабатывает и на реализации билетов.
 
Когда я пришел в Большой, театр от реализации билетов зарабатывал в год 1 млрд 400 млн рублей. Это было в 2014 году. Сегодня Большой театр зарабатывает только от реализации билетов 2 млрд 800 млн рублей. При этом я вообще умудрился не повышать предельную цену на билеты. Как была предельная цена до 15 тысяч рублей на наиболее значимые спектакли – от 100 рублей до 15 тысяч – так она и осталась. А вот за счет чего я его сделал, это уже другой вопрос. Кроме этого, спонсорские средства, средства попечителей и тд составляли где-то около 250 миллионов рублей. Сегодня эта цифра равняется 600 млн. Это те деньги, которые мы получаем …
 
Я думал, больше, судя только по нашим… я думал, чуть побольше…
 
Вру, больше!
 
Вот!
 
Мы сейчас увеличили спонсорский пакет от генерального спонсора ровно в два раза. А что это такое? На самом деле, это очень опасная вещь. Вопрос ценообразования в театре… Казалось бы, на тебя идут, более того – мы можем спокойно на целый ряд спектаклей, чтобы убрать спекулянтов, поднять цены раза в полтора-два как минимум. И уверяю вас, эти билеты будут проданы. Мы этого не делаем. Не только потому, что мы осознаем свою социальную, культурную функцию и т.д. Мы получим другой зрительный зал. Мы делали социальное исследование: кто приходит в зрительный зал. Большая часть – интеллигенция. Те, кто имеет средний достаток, а иногда и ниже среднего. Как только мы поднимаем цены на билеты, мы целую категорию людей лишаем возможности ходить в театр. И тогда сразу меняется и репертуарная политика, потому что зритель будет диктовать то, что происходит на сцене. На самом деле, это очень непростой вопрос. Мне мои помощники говорят: «Ну давайте поднимем цены на билеты, ну давайте, вы посмотрите, какой спрос». Мы выкидываем билеты, и через 4-5 дней в кассе нет билетов.
 
На западе опера популярнее, чем балет. И в Европе на оперный спектакль цены в два-три раза выше, чем у нас. Если вы купите билет в «Ковент-гарден» на оперный спектакль за 200-250 фунтов, вы будете сидеть даже не в партере, а на одном из ярусов. Это 300 евро. У нас билеты на оперные спектакли выше 10 тысяч рублей, это 120 евро, не поднимаются. Но балет там наоборот стоит в два раза дешевле, чем оперные спектакли, и приблизительно равен тем ценам, которые есть у нас. Я сейчас имею в виду Лондон. В Париже ситуация другая. Там цены оперные и балетные почти равны. И там по закону есть ограничение цены на оперные спектакли, кроме премьерных и особых событий. Там есть четкое ограничение правительства. Они говорят – мы вам даем дотацию, субсидию, будьте добры, держите соответствующие цены на билеты.
 
Вопрос из зала: даже с билетом на самолет и гостиницей выходит дешевле слетать в Париж на балет, чем попасть в Большой на Щелкунчик 27 декабря. Все-таки хотелось бы хоть иногда попадать в Большой не за космические деньги.
 
Я не защищаю честь мундира, я сразу скажу, что билеты на целый ряд спектаклей стоят достаточно дорого. 

Продолжение следует
Все статьи автора Читать все
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Статьи по теме
Классный журнал