Честное пионерское

Кладбище номер один

03 сентября 2017 19:00
13 лет назад произошла трагедия в Беслане. В первых числах сентября 2004 года похоронили 162 погибших в результате теракта. В память о тех событиях предлагаем вернуться к репортажу из Беслана спецкора Ъ, главного редактора "РП" Андрея Колесникова, который 13 лет назад так и не понял, зачем на похороны приезжали люди из Москвы, и почему они так и не подошли к могилам погибших.
Источник: kommersant.ru
 
       Казалось, ты и сам на том свете, что ли. Утром возле каждого дома в Беслане — тишина, гробы и люди в черных одеждах. Ты идешь по городу — и на улицах одно и то же: тишина и гробы. На асфальтовых дорогах возле домов на металлических стержнях растянуты длинные шатры. Сквозь них можно проехать на машине. Эти шатры будут заставлены скамейками и столами, когда люди вернутся с похорон на поминки. 
 
       Я стою возле одного дома. Альбине Цокаевой через семь дней исполнилось бы 12 лет. Она погибла, получив две пули в лоб и осколок в рот. И все-таки гроб открыт. С ней все хотели проститься. Ее отец ходил от огромных чанов, в которых варилось мясо (ранним утром родственники принесли в жертву двух бычков), к дому, не зная, чем помочь родственникам, которые взяли на себя похороны. Обычно это делают, не давая ни к чему прикоснуться родителям, соседи, но у соседей тоже кто-то умер. И к ним тоже кто-то приехал, и делал все за них. 
 
       Рядом со мной стоял двоюродный брат отца Альбины Руслан. Он живет в Геленджике. Летом у него гостила еще одна девочка из Беслана, его племянница Залина Албегова. За неделю до отъезда она сделала себе татуировку на плече. Если бы она посоветовалась с дядей, он бы запретил. Но когда он увидел, что татуировка в виде солнца, успокоился. К тому же девочка сказала: через две недели сойдет сама. Он все-таки договорился с ней, чтобы она постаралась не говорить об этой татуировке маме: сойдет и сойдет. 
 
       Уже несколько дней у них вся надежда на эту татуировку. 1 сентября Залина пошла в школу №1. Ее не нашли ни среди живых, ни среди мертвых. Она пропала без вести. Руслан объездил все морги и все больницы, и уже не по одному разу — ее нет нигде. 
 
       — Я перерыл все фрагменты тел,— тихо говорил он, стоя в тридцати метрах от гроба Альбины.— Мы бы узнали ее. Узнали бы по зубам, по татуировке, но ее нигде нет. Ну сколько из фрагментов можно сложить людей? Мы, родственники, собирались, прикидывали: ну 30, ну 40, но не больше. А пропало без вести почти 250, как нам сказали. Где наши дети? Есть одно предположение. 
 
       Он даже оглянулся, не подслушивает ли нас кто-то из тех, кому не нужно про это знать: 
 
       — Люди видели, как нашу Залину боевики выкинули в окно. Но на земле ее не нашли. Где же она? 
 
       Он внимательно посмотрел на меня. Я молчал, конечно. Я не понимал, к чему он клонит. 
 
       — Говорят, эти животные забрали с собой наших детей,— сказал он.— Не всех, конечно. Но кого-то явно забрали. Им же надо было обезопасить себя. 
 
       — И где же, вы думаете, ваши дети? 
 
       — Могли выбросить их по дороге, когда стали им не нужны. Ну сами посудите, зачем им лишний груз? А дети настолько в шоке, что просто не знают, куда им идти. А может, увезли с собой совсем. Но главное, они живы, понимаете? И мы все равно найдем их. Вы поможете? Вы опубликуете ее фотографию? 
 
       На столе возле стоящих на огне чанов с мясом лежали осетинские пироги. 
 
       — Вы наши обычаи знаете? — спросил меня высокий пожилой осетин.— Если два пирога — это горе. Три — радость. А знаете, что мясо нарезают по-разному, если похороны и если свадьба? Если похороны, то куски больше, а если... ну, в общем, много у нас тонкостей. Вам не обязательно обо всем знать. Вот, например, Александр Сергеевич к нам приезжал, так вообще не понял. 
 
       — А как фамилия? — уточнил я. 
 
       — Да Пушкин. Пушкин фамилия. Поэт. Он это потом подробно описал. Стоят люди, руками машут, плачут, а в чем дело — непонятно. А просто гроб в доме был. Он и сейчас в доме. Там с Альбиной женщины сидят. 
 
       — А где мать? — спросил я. 
 
       — А она в больнице лежит,— объяснил Руслан.— Она тоже среди заложников была и дочку собой прикрыла, когда взрыв раздался. На нее плита упала и позвонки с ребрами переломала. Ребра в легких застряли. Она не говорит ничего, потому что ей очень больно, но в глазах у нее один вопрос: что с Альбиной? Мы хотели сказать, но врачи говорят: если вы хотите и мать потерять, скажите, конечно. 
 
       — Парни когда уехали могилу копать? — подошел к Руслану молодой осетин. 
 
       — Да с раннего утра. Уже должно быть все готово. Вы знаете наши могилы? — спросил меня Руслан.— Они как дом. Мы обкладываем их кирпичами под расшивку. Ну то есть с узорами красными. 
 
       — А вот смотрите, человек идет,— подошел к нам старик.— Видите, видите? Он тоже девочку свою ищет. Знаете, что с ней случилось? Страшное горе: он ее вытащил из спортзала, посадил в белый "Шевроле", побежал спасать других — и вот уже третий день найти ее не может. Она жива была, она говорила с ним. Где же она? 
 
       Парень в камуфляже принес кожаный чемоданчик средних размеров, положил на стол и достал из кармана брюк несколько свернутых в трубочку тетрадок. Ему начали давать деньги. Он складывал их в чемоданчик и записывал фамилии и имена в тетрадку. Давали по 50 рублей и по тысяче. 
 
       — Не думаешь, что мало людей соберется? — озабоченно говорил Руслан своему соседу.— Я знаю, что еще подойдут, но мне кажется, везде в Беслане похороны, и все к кому-то должны прийти. Если бы только у нас похороны были, людей было бы больше. 
 
       Но людей было и так много. И они все подходили. Молча стояли перед отцом и дедом Альбины, потом обнимали их и отходили в сторону, уступая место другим. 
 
       — Дед у Альбины — герой,— ни с того ни с сего рассказывал мне еще один осетин. 
 
       Души этих людей были поразительно открыты даже в этот день. 
 
       — Он герой, но не потому, что воевал и в плену в Италии был, а потому, что когда старший сын у него умер, он ни одной слезинки не проронил. А вот теперь он тоже герой. У него внучка умерла, и он все время плачет, ты видишь, слезы текут у него сейчас, а он выдержал, не умер,— говорили мне уважительным полушепотом. 
 
       Когда собралось, мне показалось, около двухсот человек, гроб вынесли из дома, и началось прощание. Женщины плакали навзрыд. Мужчины, впрочем, тоже. Один из родственников сказал, как полагается в этих случаях, короткую речь. Говорил по-осетински. 
 
       — Что он говорит? — спросил я у соседа. 
 
       — Благодарит всех, что пришли. Никакой политики,— ответил он и посмотрел на меня, мне показалось, с сочувствием. 
 
       Снова прощались девочкой. Потом пошли за гробом на главную улицу. Проходили мимо 1-й школы, и никто даже не взглянул в ее сторону. Этой школы больше нет для этих людей. Альбину повезли на кладбище. 
 
       Рядом с 1-й школой стоят две пятиэтажки. У них общий двор. Вчера в этом дворе хоронили шестерых: двух взрослых и четырех детей. 
 
       Пошел дождь. Люди стояли под навесами, такими же, как и у дома Альбины, и под открытым небом. Места под навесами не хватало. Женщины плакали, обхватив руками гробы. Одна из них потеряла сознание, и ее оттащили под навес. Я удивился, что рядом нет ни одной скорой помощи или хотя бы врача. Нигде в Беслане я в тот день не увидел врачей. Все врачи дожидались людей на кладбище. 
 
       Женщине прикладывали ко лбу мокрый платок и натирали ей кончики пальцев. Принесли три стакана воды. Больше ей ничем помочь не могли. 
 
       Здесь, во дворе, тоже говорили короткие речи по-осетински и прощались, потом понесли гробы к машинам. 
 
       А на улицах уже были заторы из машин, людей и гробов. Поверх голов и капотов на руках плыли гробы. И мне казалось, что начался хаос и люди не понимают, куда идут и что делают. Гробы не могли пробиться к машинам, которые должны были отвезти их на кладбище. Никто не управлял происходящим. Никто словно не знал, что в Беслане в этот день будут хоронить столько людей и что отовсюду в этот город приедут родственники, друзья и обычные, не имеющие никакого особенного отношения к погибшим люди. 
 
       Те, которые несли гробы, останавливались в нерешительности, им кричали, что надо поворачивать, и они, плача, поворачивали и снова останавливались. А те, которые кричали им, разводили руками и тоже плакали, бессильно. А в это время из дворов подходили и подходили. 
 
       Я пешком дошел до кладбища. Единственное в Беслане кладбище — в полукилометре от города. Эти полкилометра надо пройти по федеральной трассе Ростов—Владикавказ. На ней обычно много машин. Вчера я увидел на ней такой же поток из машин, гробов и поднятых рук. Все хоронили всех в один и тот же час, как заведено. 
 
       Прямо к кладбищу примыкает пустырь. На этом пустыре и были выкопаны могилы. Огромное поле было уже усеяно могилами и людьми, стоявшими вокруг них. Все это время дождь не прекращался ни на минуту и уже давно превратился в ливень. Те, кто добрался, не замечали его. Почти все гробы были закрыты, а больше им не о чем было беспокоиться. 
 
       Не было никакой музыки. Позади одного гроба шел оркестр, но он замолчал, как только ступил на пустырь. 
 
       Люди стояли в разных концах пустыря и, плача, опускали детей в могилы, обложенные кирпичом под расшивку, накрывали гробы бетонными или металлическими плитами, засыпали землей. Над пустырем стояли рыдания и стоны. 
 
       Через час поток тех, кто уходил с кладбища, стал больше того, который только еще двигался к нему. Я тоже собирался уйти. Из-за дождя я уже почти ничего не видел впереди себя. И тут я услышал, как кто-то сказал кому-то: 
 
       — Смотри, это что за ребята там стоят? 
 
       Я невольно посмотрел по сторонам. И я был ошарашен. Я не видел этой трибуны из-за ливня. Она возникла из ниоткуда, как в кино. Я даже отшатнулся, когда поднял глаза и увидел ее слева, в двадцати метрах от себя. Трибуна была обтянута черным и стянута красной полосой. На этой трибуне прямо перед собой я увидел человека, похожего на генерального прокурора. Он стоял, держа в руке зонтик. Честно говоря, я и подумал только одно: ну до чего похож. Я посмотрел на тех, кто стоял рядом с ним, и мне вдруг стало ясно: да, это генеральный прокурор. Он это, он. Ведь рядом с ним стояли председатель Госдумы России Борис Грызлов, председатель Совета федерации России Сергей Миронов, глава администрации президента России Дмитрий Медведев, представитель президента в Южном федеральном округе Владимир Яковлев, мэр Москвы Юрий Лужков, губернатор Санкт-Петербурга Валентина Матвиенко, президент Северной Осетии Александр Дзасохов... Не было только членов правительства страны и ее президента, который, впрочем, заезжал ведь сюда уже днями, а значит, в этот раз его присутствие и не считалось необходимым. 
 
       Известный осетинский поэт с фамилией, которую я не смог запомнить, уже открывал, тоже стоя на трибуне, траурный митинг. 
 
       — Мы будем искать тех, кто это сделал,— говорил президент Северной Осетии господин Дзасохов,— и тех, кто их направил, а пока не найдем, мы должны быть вместе и держать себя в руках... 
 
       Юрий Лужков объяснял, что тех, кто это сделал, нельзя назвать зверями, потому что это нелюди, которые подняли руку на детей, и мы, москвичи, может быть, больше, чем кто-нибудь другой, понимаем их боль, потому что у нас произошел теракт в "Норд-Осте" и мы потеряли тех, кого должны были оберегать. У нас, говорил он, взрывались дома со спящими людьми. Да, мы чувствуем вашу боль и понимаем, что главная их цель — посеять панику. Вот мы, москвичи, не поддались, а консолидировались, повторял он, не стали осуществлять внутренние разборки, а противостояли злу, которое пришло в нашу вселенную... Так он говорил, и я понимал, как важно дать понять всем этим людям, копающим внизу, в каких-нибудь ста метрах от них и не слышащим их, что не надо мстить, а надо успокоиться. 
 
       А люди почти не обращали на них внимания. Вокруг трибуны стояли журналисты, сотрудники службы безопасности и человек шестьдесят из тех, кто, как и я, шел от могил к дороге и задержался, случайно увидев в стороне эту трибуну. 
 
       Господин Грызлов рассказывал им, как большинство граждан нашей страны и представить себе не могли, что может случиться такая трагедия, и я делал вывод, что меньшинство-то, он отдает себе отчет, представляло. Сегодня по всей нашей стране проходит линия фронта, утверждал председатель Государственной думы, и я соглашался с ним. Но правду, говорил он, надо защищать на земле, в воздухе, в горах и на равнине, и здесь, именно в этом месте, говорил он, уместно вспомнить слова президента России о том, что обеспечение безопасности — предмет заботы всего общества и что... И я снова, как в тот момент, когда только увидел эту трибуну, начинал сомневаться в реальности происходящего. 
 
       Потом митинг объявили закрытым, и его участники сошли с трибуны. Поразительно, но никто, кроме журналистов, к ним не подошел. Людям от них ничего было не нужно. От них никто уже ничего не ждет. Никто даже не ждет, что они подойдут к могилам на кладбище Беслана. Я понимал в этот момент: люди, которые прилетели из Москвы в Беслан на траурный митинг, просто никому не нужны. 
 
       Я потом спрашивал: почему? Ну все-таки — почему они даже не подошли? Ну просто положить цветы? Раз уж все равно прилетели? Только батюшка, тоже стоявший на трибуне, сойдя с нее, пошел, чавкая по грязи ботинками, к могилам. 
 
       Я потом от них самих услышал, почему они не пошли. Во-первых, из соображений безопасности. Они очень хотели, но им не разрешили. 
 
       И грязно же было, ответили мне. Ты же видел, сказали мне, что дождь лил как из ведра. 

Источник: kommersant.ru

 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (2)

  • Татьяна Чертова Как сильно -дрожь пробирает. Спасибо, Андрей Колесников не дает забыть эту дату!
  • Я есть Грут
    4.09.2017 00:32 Я есть Грут
    Один ребёнка в гроб кладёт,
    Другой ботинки бережёт.
    Вот почему люблю зверей
    Гораздо больше чем людей.
Статьи по теме
Классный журнал