Классный журнал

Игорь Мартынов Игорь
Мартынов

Исходя из Вечного

25 марта 2020 12:56
В минуты роковые, когда мир дрожит, когда всё так ненадежно и зыбко - хочется найти что-нибудь незыблемое, прочное. Что-нибудь такое, в чем можно не сомневаться. Такое, что можно взять за основу. Шеф-редактор «РП» Игорь Мартынов - еще до вспышки пандемии — прошел по Аппиевой дороге, самой первой из тех всех, которые ведут в Рим. Уложенная пару с гаком тысяч лет назад, она и сегодня, почти без правок, стойко выполняет надлежащие функции. И это вселяет уверенность: прошли такие времена, пройдем и эти.


Здесь, пока не поздно, пора внести ясность. Прозвучит шокирующе и в русскоязычном сознании не сразу умещается, но в оригинале Рим женского рода — Roma. Она — волчица, и все такое при ней; на эмблеме футбольного клуба «Рома» можно ее разглядеть со всеми составляющими. Вот с Москвой, например, не может быть разночтений: была, есть и, дай ей боги долгих на то лет и чудных зим, будет она женского рода. В пленительности, но и в ярости ее смогли убедиться и Лжедмитрий, и Наполеон, и большевики, хотя и продержались подольше. У нас сын за отца не отвечает, потому сосредоточен на том, что отвечает за мать, сторожит ее вещий сон, оберегает от иных пришлых, которые набиваются в сыновья, пользуясь ее врожденным гостеприимством. Но в то же время, когда мы хотим, особенно выступая на международной трибуне, а лучше сразу на трибунале, подчеркнуть ее железную волю и стальной характер, мы тогда применяем мужской род и говорим: «Третий Рим», — как будто не зная, не отдавая себе отчет, что в оригинале Рим женского рода, — ведь, назвав Москву «Третья Рома», что мы получим, какой такой эффект? Разве кто-нибудь устрашится Ромы третьей, при наличии первой и даже, наверное, второй, раз уж есть третья?! Вот какие могут открыться дебри, если отнесемся к языкознанию бессистемно, без должного порядка, повинуясь только лишь данным оголтелой лингвистики.
 
Хотя есть к этому казусу такой подход, который в корне исключает противоречия и расставляет здесь и далее все по местам.
 
Я ознакомился с этим подходом перед вылетом в Рим (м.р.) из Москвы (ж.р.).
 
Таксист был собран, опрятен и даже более того — в кожаных перчатках без пальцев, какие в чести у серьезно заматеревших байкеров, которые с высоты накрученных километражей и выпитых галлонов могут пренебречь некоторой, а иногда и сразу всей долей здравого смысла. Звонкий хор из колонок голосил «Нас веселит ручей, вдали журчащий». Когда мы выехали на МКАД, таксист зыркнул по полосам, врубил хор погромче и сказал:
— Чего плетутся?! Надо ехать на двадцать километров быстрее потока — все пойдет как по маслу.
 


Мы пустились в слалом, как по маслу, как вдруг с правого борта нас обошел угольный джип, который шел быстрее потока на все пятьдесят.
 
— Нет, ты видел, чего творит?! Алеут какой-то, русских подрезает! — взорвался таксист, подкрутил хор, и «Барашеньки-крутороженьки» грянули на всю катушку! Несколько раз в последующей гонке мы сходились с джипом дверь к двери так, что нас разделяла пара ладоней и тот нависал над нами, как бешеный паровоз. Поток шарахался врассыпную, таксист, опустив стекло, орал в сторону джипа:
— Алё, алеут! В ауле своем оленей подрезать будешь, в тундре, понял?
 
В ответ из джипа тоже что-то орали неразборчиво, наверное, на алеутском — в общем, съезд на аэропорт мы проскочили. Я напомнил таксисту о цели маршрута.
 
— И что? Надо было утереться, когда вот так русских подрезают среди бела дня, не защитить гордость и честь?!
 
— Но на германском автопроме? — кивнул я на шильдик на руле.
 
— А я вам как историк вот что скажу. Германия в основе — это Пруссия, улавливаете? Корень-то наш — «рус»! Так что я все германское считаю по праву русским. Это сугубо научный подход, у меня есть страничка во ВКонтакте, там об этом подробнее, сейчас кину ссылку. — И таксист, совсем потеряв интерес к дороге, принялся ковыряться в смартфоне.
 
— Куда летим?
 
— В Рим.
 
— А, ну так это вообще наши места. Коренные основатели Рима, этруски, как расшифровываются?
 
— Как?
 
— Этнос русский! Это азбука исторических понятий. Кстати, оцените качество поездки — а то всю дорогу преподаю, а оценку не дождешься.
 
— Исторические понятия бесценны.

________________________________________


 
…Это время такое — местами сякое, но в целом самое для явных поступков, для непредсказуемых, но громких заявлений; время отказаться от авиасообщений и над лодкой парус распустить, а может, и сразу прорваться в космос, растопырив моноподы для селфи, на борту галапагосской черепахи, понятно, что искусственной, — кто же выпустит живую за пределы галактики Галапагосов? Время не только постоять за себя, но сделать наконец за себя шаг, бросить с вызовом: «Выхожу один я на дорогу», — но при этом не ограничиться словами, перейти от слов к делу, а то красиво говорить все научились, но где динамика, кто стряхнет пыль с подошв своих и оголит забытые приоритеты, кто, если не сейчас мы?! Время не разбрасывать камни и не собирать их, а время ходить по камням там, где они уложены тютелька в тютельку, потому что без твоего участия, и, следовательно, все, что от тебя требуется, — не разбрасывать и не собирать, хотя и от того и от другого столь невмочь воздержаться, руки чешутся у многих, а ты, вкладывая свою лепту в неординарность, подчеркни единым махом и всесилие природы, но и способность человечества к рукотворности. Время расти, но при этом, в случае чего, и умаляться, а что тут такого? Уж ты не вправе воскликнуть с горькой безнаказанностью: «Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок» — и при этом отмежеваться от воскликнутого! Когда всякий пучок слов в Твиттере норовит не по весу, но сразу по результатам уравняться с Моисеевыми скрижалями, когда любой, кто пишет, уже писатель… Да что там, попробуйте посетить, не будучи ее участником, какую-нибудь книжную ярмарку и ноги свои читательские унести от оравы кусучих авторов, лающих с презентаций… Битком набитый футболистами стадион пришел посмотреть на последних болельщиков, которые одиноко ежатся на поле, пытаясь притвориться кто елочкой, кто бересклетом… В общем, ясно, чья взяла в раскладе «гений и толпа», когда толпы осталось с гулькин и обчелся, да и те слабо помнят, зачем они…
 
Насчет времени разобрались: время проявлять себя. Какое есть, другого нет и не будет.

Что же касается места для проявления, чтоб еще и контекст, и фон, — вот для затравки начальный отрезок Аппиевой дороги, всего десяток кэмэ, от ворот Святого Себастьяна, что в стене Аврелиана, и до виллы Квинтилиев. Можно и дальше, в ней еще почти пятьсот километров, до самого Брундизия — энтузиасты ходят до упора, но нам-то, как сказано выше, важнее участие, не результат? А чем так Аппиева хороша?  Звучит гордо — regnum viarum, царица дорог, дорожная карта истории, и можем, даже не моргнув, добавить: место намоленное, причем многим, включая и Единых, богам. Куда ни шагни — оставишь след — даже если не свой, в чей-нибудь угодишь.


 
Создатель — дело было в минус 312 году от Р.Х. — цензор Аппий Клавдий Цек, как и следует из имени его, caecus, Слепой, — не видел, что творил, и даже если у кого-то язык повернется обратиться к нему с респектом — смотри, мол, цензор, полюбуйся, умер ты, но дело твое живет, — то не мог бы адресат убедиться в наглядности дел своих даже при жизни, но в том-то и скрытый потенциал дуализма мира, что для осознания правоты не всегда нужны ее видимые подтверждения. Аппий бросил казну республики на строительство дороги по локальному, в общем-то, поводу: доставлять легионы на границу с враждебной Самнитской федерацией. Другой вопрос, надо ли было строить так на века. Но Рим на то и вечный, такая специфика
 
…Перед тем как отправиться в путь — блиц со спецом. Синьор Семприни, технолог римских дорог — не тех, а этих, — опаздывает на матч «Ромы» и, не умаляя глубин Via Appia, хаотично всплывает на футбол. «Рома» играет в этом сезоне нестабильно. Да, дорога исполнена с избыточным запасом прочности, кое-где толщина два с половиной метра, но зачем эти четыре слоя, плиты, базальт? Вот мы делаем дорожную рубашку на полметра, и баста. Конечно, когда Дзаньоло в ударе, можем и «Юве» нагнуть, — но парень он молодой, горячий, дисциплинка хромает. По такой дороге хоть на фуре катайся, хоть на танке, ремонт раз в сто лет, но хорошо ли это, тактично ли по отношению к дорожно-ремонтным бюджетам? Я не понимаю, чего хочет Джеко. Скажи-ка, Джеко! В «Интер» собрался? Ну так скатертью дорога!..
 
Синьор Семприни застегивает шлем и лезет под доху максискутера — до стадиона «Олимпико» по пробкам путь неблизок, но римлянин, болеющий за «Рому», не ищет простых путей.
 
А мы пойдем своим путем.

_______________________________________
 
…Помимо сносных мокасин и под завязку заряженного смартфона — что еще, чтоб шагнуть на достоверную брусчатку? Посоветую проездной 24 oro, на случай, если в пароксизме малодушия или по физическим данным какой-то участок решите срезать на автобусе. Лучше купить и валидировать в Риме, потому что на Аппиевой дороге, в этом заповеднике ЗОЖа, есть велопрокат, конная база, ферма с овцами, но табачных киосков с билетами не будет. Автобусом 118 от площади Венеции добираемся до арки Друза и ворот Святого Себастьяна. Спешиваемся.
 
Сразу здесь, на старте пути, можно и зависнуть, индивидуально или групповым образом подвергая детальному осмотру стены арки — они все в рисунках, накорябанных в разные столетия паломниками, досягнувшими до стен Вечного города. Рисунки теперь ценятся, изучаются знатоками, есть даже группа «Медленное обозрение» — медленные часами смотрят на камни, тут и обедают, созваниваются с родней и по работе, а потом опять смотрят, делают селфи себя смотрящих, и так до заката, день-деньской. Но попробуйте, на тех же радостях, оставить какой-нибудь свой паломнический рисунок рядом с допотопными. Что будет? Штраф как минимум! Вот вам двойной стандарт, неравенство веков. Но адепты обозрения сказали: это способ самовыражения — не рисовать, а смотреть, смотреть и смотреть на уже нарисованное. Пора хотя бы это успеть.



В башне ворот Святого Себастьяна есть музей стены — нам туда, чтоб с высоты увидеть устье Аппиевой дороги, во всей ее прямизне. Прямизна прямизне рознь. Например, пресловутый проспект Имперских Форумов, меж Колизеем и площадью Венеции. Ради его прямизны дуче скосил целый исторический холм, вместе с жилыми кварталами, потому что надо было к десятилетию похода фашистов на Рим устроить военный парад, двинуть речь с балкона, пустив патриотическую слезу. Балкон-то нашелся — под ним и сейчас у местных точка свиданий, — но не хватало уличной широты. И тогда с голым торсом, с молниеносной лопатой, во главе волонтеров и футуристов дуче в пух и прах разгоняет археологов, чтобы не путались со своими кисточками, и приступает к тотальной зачистке. Докажи теперь, что не было в Риме такого проспекта ни при Цезаре, ни даже при первоапостоле… А ведь веерные бомбардировки, живчики-мэры и сердобольные диктаторы учат не доверять городским линиям — любое доверие неизбежно подорвется на мине новодела, особенно на континенте, где пару войн города молотили без оглядки на сакральности.
 
А вот Аппиева дорога — честная прямая. Понятно, что она такая не под парад для дуче, а из-за допотопности инструментов. Дорогу прокладывали, ориентируясь на дым от дальнего костра. Как говорится — и не свернешь, и не соврешь.
 
В той картинке, как мы видим ее с ворот Святого Себастьяна, есть почти домашний уют, который найдешь разве что в аллее школьного двора, когда заявишься туда лет двадцать спустя после выпускного:

Вчера я заглянул в знакомый сад,
когда успели вырасти деревья?
Их, кажется, сажали год назад,
а нынче кроны пышные шумят
и потекли зеленые кочевья
в далекий путь, не помня наших дат.

 
Хорошо работает перспектива в тандеме с обрамлением: зеленые зимние поля, зонтичные пинии по обочинам, — располагает, не отпугивает далью, убаюкивает видимостью, бесповоротностью и — в нестрашном смысле — фатальностью. Умозаключаешь: Гораций шел, Сенека ступал, Гете шагал… Байрон, Гоголь, Диккенс… А ты что, не осилишь, на 118-м поедешь?!
 
И зря не поехал.
 
Отрезок дороги от ворот и до часовни Quo Vadis преодолевается только плашмя. По обочине, которой нет. Влипая в стены, обшлагами и полами контактируя с пролетающими металлическими оболочками. По выходным движение якобы перекрывают — но в будни трафик таков, что некропольные традиции Аппиевой дороги играют и скребутся всеми гранями. Согласно «Законам Двенадцати таблиц», «Hominem mortuum in urbe ne sepelito neve urito» — «Пусть мертвеца не хоронят и не сжигают в городе». Хоронили вдоль дороги, гробницы и надгробия толпились с первых загородных метров: кто ближе к Аврелиевой стене лег, тот и primus. Сенат принимал постановления «против чрезмерного украшательства захоронений» — но лучший травертин доставался мертвым. Буйное скопище саркофагов, мавзолеев, урн вообразил Пиранези в «Римских древностях» — так, если б все это никуда не исчезало по мере веков, войн и разграблений. Факт: живым бы там места не нашлось, как и нам, пешеходам на первой миле Via Appia. Вжимаясь в шершавые стены, под грохот ж/д акведука гадаешь: где же тот романтический Альмон, в котором верховный жрец Кибелы и его крутящиеся дервиши омывали черный камень, который олицетворял Афродиту с Пафоса, и совершались обряды оскопления под барабаны и тамбурины?
 
Зато после злобного трафика, если все обойдется, к часовне Quo Vadis выходишь с обостренным пониманием своей и вообще судьбы и ровно там, где на выходе из города, спасаясь от Нерона, апостол Петр встретил учителя, вроде как давно распятого: «Quo vadis? Камо грядеши?» — «Да вот, иду в Рим, вторично буду распят», — отвечал Господь не без укора. И апостол осознал, таким образом, что от судьбы не уйдешь, и вернулся, первый отказник от дороги, в город, и через несколько дней был, по высшей, видимо, справедливости, распят, вниз головой.
 
Камень с отпечатком ступней Спасителя представлен внутри часовни, где нашлось место и ростовым портретам обоих фигурантов встречи, а также компактному бюсту нобелевского лауреата по литературе, который в одноименном вопросу Петра романе описал ту историю своими словами. А вот таверна с таким же названием напротив часовни глухо заколочена. А я на нее рассчитывал после пешего пережитого. Можно сказать, алкал.

________________________________________
 
Автопоток сворачивает влево, нам прямо — так исподволь подобрались мы к катакомбам. Первые по ходу — катакомбы Святого Каллиста. Пятнадцать гектаров подземелий, двадцать километров лабиринтов. Я туда сначала не пошел, по причине своей клаустрофобии, к тому же там до меня побывал травелоггер Генри Мортон, а я всецело доверяю его отчетам. Но потом все-таки пошел, вспомнив, что у меня в арсенале имеется добытый бессонным гуглированьем, но пока не опробованный на практике способ самообороны от клаустрофобии. Оказывается, в момент, когда накатывает приступ, надо совершить мимическое усилие и от души, размашисто улыбнуться, зафиксировав улыбку на устах до полного умаления припадка. Согласно нейрологии, мимика посылает паникующему мозгу сигнал, что все в порядке, не бери в голову, остынь! Мозг охотно доверяет физически наглядной улыбке, а не каким-то чисто умозрительным страхам. Так, широко улыбаясь по одному только мне понятным причинам, стоял я на входе в скорбные отсеки в катакомбах Святого Каллиста, когда ко мне подошла старушонка из разряда тех, которые в советских церквях грозно журили за складывание рук за спиной, а не спереди, как у защитников в стенке, во время штрафного удара.
 
— Wieso lachen Sie so? Чему смеетесь?! — спросила она, блеснув окулярами, почему-то по-немецки. Неужели только немцы, по ее мнению, способны улыбаться в катакомбах?
 
— Drum links, zwei, drei! — в ответ всплыло из впадин школьного немецкого, и я подхватил увереннее, чтобы уже никого не разочаровать: — Drum links, zwei, drei! Марш левой, два-три!
 
Так, убедившись, что катакомбы не моя стихия и у меня к истории поверхностный подход, примаршовывая, выходил я на воздух, где можно улыбаться непроизвольно и не по нужде. Но, читая записи Генри Мортона от 1953 года, пришел к выводу, что своим эскапизмом нисколько не покоробил катакомбного духа: «Ни на одной из стен туннелей — а их мили и мили — Иисус Христос не изображен на кресте. Катакомбный Христос — Добрый Пастырь — юный, безбородый, в греческой одежде. Он похож на Аполлона или Орфея. Ранние христиане не знали бородатого, распятого Христа Средних веков, образа, зародившегося у византийских греков и с тех пор преобладавшего в искусстве. Символов Страстей Христовых, занимающих такое большое место в более позднем искусстве, тоже не видно в катакомбах. Здесь царят вера и покой. Эпитафии на гробницах умиротворенны и благостны, как будто мертвые машут живым рукой на прощание и улыбаются, отправляясь в свое долгое путешествие. Стоит мне вспомнить темные коридоры катакомб — и в сознании возникает образ военного корабля с рядами коек и спящими матросами, доверчиво дожидающимися во сне света нового дня».
 
Минуя (за пятерку евро смотреть внутри нечего) мавзолей Цецилии Метеллы, который в Средние века был превращен в оборонительную башню («Зачем твой склеп — дворцовый бастион? И кто ты? Как жила? Кого любила? Царь или больше — римлянин был он?»), мы наконец-то вступаем на участок с аутентичной кладкой: «Весь камень, являющийся таким же, как в жерновах, и твердым по природе, Аппий выламывал и привозил сюда. Камни так плотно прижаты и как бы слиты, что для смотрящих на них казались не прилаженными друг другу, но сросшимися между собою».
 
А вдоль дороги — объекты все разрозненнее и реже. Однозначнее и однотипнее их усыпальный контекст. И завидев живого, тем более живую, да еще и художницу, сидящую перед мольбертом, радуешься ей, подходишь, смотришь на белоснежный холст, по которому она водит кистью, не оставляя следов, а ведь макает в краски — дивишься.
Пользуясь безлюдностью (если не считать припаркованного чуть поодаль универсала), разговорились. Это было тем проще, что Аня родом из Минска.


 
— Это новая технология, — объясняет Аня, продолжая наносить на холст одной ей видимые мазки. — Краски начнут проступать лет через двадцать. А уж в полную силу изображение проявится через полвека, не раньше. Я в галереи продаю пейзажи именно в таком виде, они выставляются с пометкой даты ожидаемого проявления. А пока, стоя у моих полотен, зритель имеет возможность гадать и воображать: что же на них изображено? Я называю это «усердием встречного творчества». Краски и холст разработал муж мой, да он вообще спас меня по жизни… Когда я ушла из подающей надежды гимнастики и начала рисовать, у меня очень скоро в творчестве наметился надрыв. Даже не надрыв, а тупик. Рисую, например, реку — течет она, течет и вдруг, стоп-кран, прерывается, как вкопанная. Не то чтоб преграда какая, плотина или под землю ушла, а такое впечатление — уперлась во что-то, в мертвую стену! Русло как обрубили! Ну то есть явная депрессия. Подруга, немного психоаналитик, она сразу поняла, в чем дело: «Ань, у тебя один выход из ситуации: отправляй анкету на международные сайты брачных знакомств и фото в трико, лучше с алой лентой». Вот так мы и познакомились с Пьетро. — Аня кивнула в сторону босых бледных ног, которые свешивались из настежь открытого багажника черного, как катафалк, универсала. — Пока я рисую, Пьетро заливается солнцем.
 
Изначально, до знакомства с Аней, Пьетро был наследственным фармакологом. Дела шли неплохо, особенно его семейной фирме удалась линейка капсул от метеоризмов, но тут в жизни его возникла Аня, и устои фармаколога дрогнули, а душа распустилась. Первое, что сделала Аня, когда приехала к Пьетро в Рим, — пока он был на дежурстве в лаборатории, — села на электричку и отправилась в Остию, на ближайшее море, уже практически в темноте. Аня знать не знала, что общественные пляжи в Италии закрываются в час ночи, и когда во всей своей наготе возникла из моря, то обнаружила, что возле клубка ее воздушных одежд кучкуются какие-то мужики. «Help!» — неподдельно вскричала пейзажистка, на что мужики ее успокоили: они именно и есть «help». Документов у Ани не было, смартфон разрядился, римский адрес она не помнила. Но в участке, на столе у карабинера, заметила знакомую коробочку с капсулами от метеоризмов производства семейной фирмы Пьетро. Вскоре, через реквизиты с коробочки, фармаколог был найден и прибыл выручать купальщицу. Была она так беззащитна, но притом и живописна во всем воздушном, что скандал отменился и наперекор предостережениям семьи Пьетро сделал предложение Ане прямо там, при свидетелях-карабинерах. А на следующий день Пьетро пригласил Аню на прогулку по Аппиевой дороге. Во время прогулки она сделала набросок пейзажа, и не было в том наброске ни йоты тупика, а только дорога, прямая и солнечная, уходила в призывную даль. Пока Аня день за днем рисовала, поначалу видимыми красками, Пьетро бродил вдоль дороги, вчитывался во фрагментарные тексты надгробий — тут и латынь, изученная ради медицины, пригодилась по существу:
«Вырвался я, убежал. Судьба и Надежда, прощайте! Нет мне дела до вас, вы надувайте других».
 
«Прочти и поверь! Это так, так это и не может быть иначе».
 
«Что хотела, то и могла; что могла, то и хотела».
 
«…который поддерживал свое существование бокальчиками, шерстью, шкурками. Ты, который читаешь эту надпись, будь здоров и, когда захочешь, приходи»…
 
Пьетро нашел здесь и собеседников, и единомышленников, и новое дело: теперь он аниматор на исторических викторинах, которые проводятся в местных руинах нон-стоп. Но это для заработка, а для души он декламирует стихи надгробиям и саркофагам на латыни, причем делает это про себя, не афишируя. Тем, чьими головами и иными фрагментами, опавшими с пьедесталов, играют боги в футбол на зеленых лужайках.
 
— Ты кто сегодня будешь, Нерон или Цезарь? — потеребила Аня диадему из папье-маше, прежде чем водрузить на Пьетро, который как раз выбрался из универсала уже в порядочной тоге.
 
— Сегодня Квинт Гораций Флакк. Поговорим о ритмике его сатир с пятиклассниками в цирке Максенция. «Алкеева», «сапфическая», «асклепиадова» строфа…
 
— Не слишком ли для пятиклассников? — засомневался я.
 
— Отнюдь. Восходящ или нисходящ ритм — узнаешь по походке. Великие стихи прогулочны, пешеходны, тем и легки на помин.
 
Пьетро примерил лавровый венок.
 
— «После того как оставил я стены великого Рима»… Эта дорога не для перемещения из пункта в пункт, в ней нет практического смысла… Пора расслабиться, разжать стальной зажим, уже можно не подпирать мироздание — тогда оно, глядишь, и не рухнет, ведь пока мы его подпираем, оно твердь небесная, а убери подпорку — станет небом и воздухом. Да будет наша походка легка и бесцельна, а краски невидимы! Да не проявятся они до тех пор, когда без них не обойтись! Да не убоимся мы проглотить пару капсул от метеоризма, когда нас чересчур распучит от самозначимости! И хладные блоки дороги слепого Аппия да остудят стопы наши зимой и да обожгут летом, напоминая, что мы не одни, не едины!
 
…Так, не прощаясь, на полуслове, оставим голословно восклицающего и невидимо живописующую… И на какой-то миле, и неважно на какой, над дорогой возникнет, в обрамлении пиний, округлый просвет — не яростное жерло, не турбулентная пробоина, не засасывающая дыра, но спокойное незримое присутствие струй, приглашение, облегчающее путь, как будто ветви пиний раздвинулись, чтоб не мешать контакту с благим завихрением. Ноги делают свое скромное дело, топают, а сверху параллельно что-то присутствует, дышит, что бы это ни было.
 
Ты идешь по дороге, дорога идет по тебе.
 
Не иначе, идем навстречу — просто вышли с разных сторон вечности. 


Колонка Игоря Мартынова опубликована в журнале "Русский пионер" №95Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    25.03.2020 16:06 Владимир Цивин
    На грани веры и неверья

    Ты напрасно бережно кутаешь
    Мне плечи и грудь в меха,
    Настоящую нежность не спутаешь
    Ни с чем, и она тиха.
    А.А. Ахматова

    Что сквозь лоск и хаос осени, роскошь и неустройство весны,
    неизменны кроны сосен лишь, словно душ сокровенные сны,-
    творя историю, в словах старательно,
    не зря же память, так здесь избирательна,-
    созвучных слов просодией, сердце вдруг заворожив,
    и стих ведь есть особое, состояние души.

    Пускай же как песня поэта, устроена и жизнь сама:
    предосень пока еще лето, предзимье уже зима,-
    да, словно ереси восстание во храме,
    промозглость, варварски сорящая листами,-
    ведь, беспокоя серостью и холодами,
    вдруг успокоится блестящими снегами.

    Коль скорбь нежна сама, когда судья судьба,
    по-доброму же зла, прозренья резь в глазах,-
    точно в бездне Слова, исчезая лишь чтоб воскреснуть,
    торжествует снова, раз всегда над тяжестью нежность,-
    чем бы ни был ведь мир напоён,
    быть может, нежность вечность времен?

    Разве будем же мы узнаны, чрез время, пространство и речь,-
    коль в безумье необузданном,
    на нежность надежды все сжечь,-
    да, что и душевных ран, не прощающей даже небрежности,-
    может быть, всегда обман,
    достижимость непостижной нежности?

    Но пусть нежность весенних желаний
    сквозь нежить предзимних надежд,-
    вдруг осеннею спутает дланью, с остатками летних одежд,
    да ведь возраст рассветный же, ранний,-
    выберет для своих вновь одежд,
    и ненужную нежность желаний, и жестокую нежить надежд.

    Душа живая через ужас, пройти земной осуждена,
    но, может, ужасов всех хуже, когда бестрепетна она,-
    сознавая или нет, сквозь победы и поражения,
    жизнь всегда раз есть ответ, на вызовы уничтожения,-
    ведь от худших бед, быть может, охранит,
    нас порой вдруг тяжесть жизненных обид.

    С бездомностью своей глубинною,-
    как будто выпав, вдруг пав,
    зим белизною голубиною, на мрамор траурный трав,-
    что обманчивого одуванчика чало, тянущееся к теплу тело,
    стужа желтой же бывает сначала,-
    прежде чем сделается белой.

    Коль однажды находит устойчивость, веря,
    лишь в неувядающем духе, материя,-
    пускай же покажется чудом, лишь что недоступно покуда,
    да, как победа и мечта, всегда ведь чудо красота,-
    что красота без истины, ничтожно,
    не зря пред Богом всё, что в мире ложно.

    Но как вдруг чувству порой, не хватает хвоста,
    и как сырая гортань, обретает уста,-
    пока же прелесть ереси и непогоды,
    всего прекрасного лишь непростые роды,-
    на грани веры и неверья, терновый неся венец,
    высокой радостью доверья, не мертв в творенье Творец.
95 «Русский пионер» №95
(Февраль ‘2020 — Март 2020)
Тема: колея
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям