Классный журнал

Мария Панова Мария
Панова

Стас из 70-х, или Станислав Юрьевич

21 сентября 2019 08:39
Директор по стратегическим коммуникациям группы «Меркатор» Мария Панова взялась за нерешаемую на первый взгляд задачу, которую рано или поздно приходится решать любому сотруднику. Как рассказать про своего шефа наилучшим образом для него и при этом не потерять, так сказать, себя? А может, даже и приобрести? И вот Мария Панова попыталась решить эту задачу на глазах у читателей «Русского пионера». Что ж, попытка была, как говорится, хорошей.
Когда моему шефу предложили написать колонку о чести, он вздохнул:

— Ох, Машенька, трудно писать о том, чего осталось крайне мало. О том, чего даже в себе самом не ощущаешь в полной мере. — Я попыталась возра-зить, но не успела. — Я искренне верю, что и в наши дни в сибирской деревне или амазонской сельве да, может, где-то в Южном Бутово живут люди, по совести и чести равные старику Ною, царю Давиду или декабристу Лунину. Но везде постмодерн, понятие чести все больше воспринимается как ирония над действительностью. Что я могу написать?
 
Станислава Юрьевича я знаю еще с юности. Мне было 19, ему — за 40. Мы часто пересекались в тогдашнем кругу общих знакомых. Шумный, фактурный весельчак и балагур Стас был душой компании. В то же время остроумный, выдержанный, с глубоким смелым взглядом — меня пугала такая амбивалентность. Его успех у женщин (тоже мне, ловелас нашелся) приписывала возрастному опыту. От прямого общения я поначалу дистанцировалась, но наблюдать за ним было занятно. И еще слушать его рассказы. Меня поражало количество людей всех мастей и калибров, которых он знал. Которые к нему тянулись. С которыми дружил или просто поддерживал отношения. Он был свой среди шиковавших во времена застоя «цеховых», на короткой ноге с истеблишментом блатного мира. С той же радостью и увлеченностью крутился в театральных, музыкальных и литературных кругах. Дружил с учеными, представителями инженерной интеллигенции. Представьте, в молодости Станислав был одним из лидеров советского движения хиппи. Придерживался соответствующего стиля в одежде и носил длинные волосы.
 
— Как вам было среди блатных? — как-то отважилась я задать вопрос.
 
— Все жили «по понятиям», — ответил он, подумав. — У воров в законе всегда поддерживались высокие и жесткие требования к внутреннему порядку. Свое понятие чести, на которой держалась иерархия криминалитета. Четкие и непререкаемые правила без контроля со стороны, на внутреннем понятийном сознании. «Пацан сказал — пацан сделал» пошло именно из воровского сленга и стало афоризмом на все времена.
 
Вот, например, в молодости я страстно любил преферанс. В картежном мире существовала твердая дата расчета по долгам. Ты мог выиграть или проиграть, не имея с собой ни копейки. Но все знали, что первого числа месяца все взаиморасчеты будут произведены. О том, чтобы нарушить этот неписаный закон, даже подумать боялись.
Однажды я ехал из Харькова в Москву. Через два дня первое число, и надо было рассчитаться. Билеты заранее не брал. Надежные кассирши и проводники всегда были сговорчивы. Но в тот раз все пошло по-другому. Я совсем не учел, что расчетная дата — первое сентября! А направление южное. Полный вокзал орущих детей и взрослых, захлопнутые кассы с табличками «Билетов нет». Даже транзитные поезда не открывали двери. И вот тогда мне действительно стало не по себе. С большими приключениями и изрядно перенервничав, к назначенному сроку я успел. Но, как в том анекдоте, осадочек остался.
 
Во всех компаниях есть известное любимое дело — посплетничать «за глаза». В узком кругу кто-то рассказал о юношеской любви Станислава. Любви к девушке, у которой была глубоко взаимная страсть с его лучшим другом. О безответном чувстве влюбленного узнали все, когда он честно признался и пообещал, что никогда ничего себе не позволит. Рассказанный эпизод задел за «мое живое». Я даже расплакалась.
 
Честность в личных отношениях между мужчиной и женщиной для меня понятие очень хрупкое. Мне было восемь лет, когда родители разошлись. Почему папа неожиданно ушел, мне никто не объяснял. Бабушкины злобные скабрезности не понимала, а мама отмалчивалась. Я оставалась в вакууме и томительно скучала по отцу. Он пришел через несколько дней и ждал возле школы. Первое, что сказал, — что очень любит меня. Но так получилось, что теперь он живет в другом месте и с другой женщиной. Она очень хорошая и тоже меня любит, хотя меня и не видела, но мы обязательно познакомимся. Не один месяц и не один год после того разговора велись споры — надо ли было так откровенно говорить ребенку, готов ли он вообще понять такие материи. Но для меня с того момента все стало по-другому. У меня был дом, семья. Мама, бабушка и я. И был другой дом, где тоже была семья — папа и его новая жена Татьяна. И в каждом доме мне было хорошо. Татьяна, веселая и добрая, была младше отца на 13 лет. Она очень любила своего мужа, меня, да и вообще весь белый свет. Бывала я у них не часто: это расстраивало маму. Но каждый раз это был праздник. Тогдашнее признание отца стало для меня той лакмусовой бумажкой, по которой, переходя из детства, я невольно оценивала людей, ситуации и поступки.
 
Со Станиславом Юрьевичем мы по-дружились. Серьезный производственник 80-х и успешный предприниматель постперестроечной эпохи, работу он любил и играючи принимал вызовы судьбы. В советские годы ехал на стройку в азиатские степные болота или в вечную мерзлоту Севера. Со своим перфекционизмом он порой шел напролом и не знал, что значит сдаться под напором обстоятельств. К нему обращались. Его просили. А однажды использовали, когда у советского Минпрома возник действительно сложный, скорее, невыполнимый проект с одним для всей страны сроком — к очередной годовщине Октября.
 
Как-то в конце 70-х у него вышла серьезная размолвка с местными властями из-за скромного бухгалтера, которого тот ценил и уважал за высокий профессионализм и честный подход к работе. Бухгалтеру грозила тюрьма за обвинения в искажении финансовой отчетности — УБХСС не могло поверить его идеальным сводкам баланса. Учитывая, что дело было в одной из азиатских республик Союза, где кругом царила клановость и местечковая порука, силы были почти неравные. Но не на того напали. Молодой руководитель Станислав засел за телефон, подняв все свои связи.
 
— Ты уверен, что этот человек так тебе нужен? — спросил его один из руководителей министерства СССР, до которого он дозвонился раз на двадцатый. — Такой кипеж поднял. На кону и твоя репутация. Не где-нибудь, а Там!
 
Ответ был исчерпывающий. Финансиста отпустили. Еще год он проработал со своим спасителем. А потом просто ушел. Без лишних политесов.
 
 
— Зачем огульно судить о людях? — ответил шеф мне на немой вопрос. — То было время со своими законами и внутренним строем. Намного важнее слово «сейчас». Вот сейчас попросили написать о чести. А я скажу, что о чести может писать только человек, который, собственно, честен. В делах и словах. Мыслях и поступках. И прежде всего перед самим собой. Писать, что кто-то когда-то совершал подвиги, когда сам по уши в грязи, — верх тупости и цинизма. Честь — это понятие абсолютное. Вне времени и обстоятельств. Надкорпоративное и наднациональное.
 
Я соглашаюсь. Да и как тут поспоришь? Вот приходят к нему священники, настоятели заброшенных монастырей, просят помочь восстановить, возродить, расширить. Он человек верующий. Не только помогает, но и сам ездит по храмам и обителям, разговаривает с тамошними служителями, отправляется в паломничества. Общаясь как-то с теат-ралом, он случайно узнает о мизерном размере стипендии в одной из театральных студийных школ и учреждает в ней ежемесячные гранты.
 
Приходят просители из детских домов и интернатов, показывают фотографии больных детишек. Он перечисляет деньги. А потом приходят из другого приюта и показывают те же фотографии.
 
И мне трудно ему объяснить, что он обладает другим, редким набором качеств для эпохи, когда люди неизбежно мельчают. В обществе, где требуется меньше сопротивления и концентрации, стержень и целеустремленность остаются уделом немногих. Как говорит моя подруга Ленка, «это люди “того” поколения — сейчас таких нет». Закономерно, что каждое последующее поколение восторгается предыдущим, будучи уверенным, что ныне такого не существует.
 
Станислав Юрьевич с восхищением рассказывал о семейной истории прадеда его жены, статского советника Максима Леонидовича Петлина. Его семья была из небогатого дворянства. Получив прекрасное финансовое образование, изучив пять языков, перед началом революции он служил в чине вице-губернатора Туркестана, объединявшего земли современных Туркмении, Узбекистана, Киргизии, Таджикистана, Казахстана и Западной Сибири. Когда пришла советская власть, в первые годы чиновники царского режима еще оставались в строю, поскольку руководящие посты были распределены между безграмотными местными пролетариями. И Максиму Леонидовичу дали должность заместителя министра финансов. Тогда же, в 1922 году, во вновь образованной Туркменской ССР остро встали две проб-лемы: не было соли и мыла. По решению местного народного комиссариата «товарищ Петлин» как человек, имевший старые связи, был отправлен за ценными трофеями с мешком серебряных монет, которые собрали с национальных женских украшений — монисто. К тому времени бóльшая часть его родственников уже находилась во Франции. И когда он пропал на целых семь месяцев, логично было предположить, что его путь за солью пролег через Европу в один конец.
Появился он неожиданно. С вагоном соли и двумя вагонами мыла. Как сейчас сказали бы: «Простенько и красиво». Ведь протащить ценный груз через обнищавшую, голодную, кишащую бандитами страну при разрушенных железных дорогах было нереально. При этом он сделал еще одну невероятную вещь. Обменял выданный мешок серебра на золотые николаевские червонцы — единственную твердую в то время валюту. И отчитался по прибытии, сдав в кассу 27 рублей 45 копеек.
 
Последовательный, правильный и умный, для той среды, из которой он вышел, это не было подвигом. Человеку поручили, и он добросовестно сделал свое дело. Ссылок на окружающую обстановку и обстоятельства, в которых он совершил практически невозможное, не могло существовать в его мироощущении.
 
— А что же мы сегодняшние? — Станислав Юрьевич задает риторический вопрос. Мы едем в его любимое место в Москве — Марфо-Мариинскую обитель. — Где наши ценности и тот стержень, держась за который мы совершаем поступки? Сегодня кристально честных людей найти чрезвычайно сложно. Бесчестие стало принципом человеческой жизни. А как ясно и понятно было в девяностые! Нынче принято ругать эти годы за беспредел. Но тогдашняя «жизнь по понятиям» кажется медом сладким по сравнению с нынешней «законностью». Не понимаю, НЕ ПОНИМАЮ, как так можно?!
 
Пытаюсь вернуться к разговору о публикации.
 
— Я всегда знал, что ты маленькая и настырная! — весело ругается он и, присаживаясь на скамеечку возле храма, уже серьезно продолжает: — Вот пытаюсь я примерить на себя это громкое слово — ЧЕСТЬ. Его определение, понятие, смысл. Помнишь слова белогвардейского романса, который пел Розенбаум?
 
— Остались только выправка да честь, — подхватываю я. Мы оба любим бардов и шансон.
 
— От выправки мало чего осталось. — Он выпрямляется, поправляя пиджак. — Спортивные травмы юности, шрамы лихих годов, да и спутник возраста, — опускает глаза на живот, — осанку не украшают. А вот с честью дело будет посложнее. Была ли она вообще? Уверен — была. А вот осталась ли — вопрос. Кто-то мне говорил, что честь — это как деньги. Она либо есть, либо ее нет. Хотя сегодня, по большому счету, эти понятия сравнимы. Чем больше денег, тем меньше чести.
 
Помню случай, когда еще в 70-х, выпивая с одним из богатейших людей Союза — «верхним цеховым» (координатор всех подпольных цехов времен застоя), я задал бестактный вопрос. Зачем ему столько денег? Ведь все, что можно купить в стране, у него есть. Его ответ меня ошеломил. Он сказал, что денег нужно много, чтобы и самому жизнь дожить по совести, и дети чтобы росли честными и порядочными людьми. Да еще и добавил, что честность и порядочность сегодня удовольствие шибко дорогое. Помню, как я вспыхнул про себя. Каково! Всю жизнь прожить под расстрельной статьей, чтобы в старости чувствовать себя порядочным человеком. Какое-то моральное извращение! Но сегодня я не так бескомпромиссен. Легко быть честным и совестливым, когда ты богат, удачлив, всеми уважаем. Но вот судьба поставила ножку, загнала в угол, и нужно выбирать. Извечная дилемма жизненных испытаний. Как говорил магистр Йода: «Делай или не делай, нет никакого “как”».
 
Мы встаем со скамейки, неспешно направляемся к выходу. Во мне еще теплится надежда, что он согласится написать. Прямой, твердый и рассудительный человек, Станислав Юрьевич всегда внимательно выбирает, за что сражаться, а что можно оставить в покое. К суете относится со здоровой долей скептицизма. Во главу угла ставит такие ценности, как честность, ответственность и способность сомневаться в собственной правоте. Невольно возвращаясь в прошлое, ловлю себя на мысли: как сложился бы мой мир детства и восприятие действительности, если б отец не поговорил со мной тогда, возле школы? Честно. Как со взрослой. С высоты опыта я осознаю, какое мужество нужно мужчине для такого признания. И не меньшее мужество нужно было молодому Стасу, чтобы признаться в безответной любви и сохранить дружбу на много десятков лет.
 
— Так что же все-таки с собственной совестью? — выходя из ворот обители, я предпринимаю последнюю попытку. — Где тот юноша, у которого при виде хамства, подлости, лоховского самодовольства и хвастовства стыла кровь, леденели пальцы и закипала душа?
 
Он остановился и после паузы неожиданно ответил:
— Где-то промолчал, где-то пошел на компромисс, а где-то, спаси господи…

Увы, остался в 70-х.  
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям