Классный журнал

25 апреля 2019 07:23
Внезапно выясняется, что наш постоянный автор, писатель, а в прошлом следователь Сергей Петров обладает уникальным даром. Он умеет писать порнографические протоколы допросов. Точнее, умел. Вернее, писал. Скорее всего, популярность этих официальных документов у коллег и заставила Сергея поверить в себя. Пути творчества неисповедимы.


Буквы никогда не зовут поодиночке. Они собираются в целые роты, полки, и тогда раздается их зов. Громкий, трубный, по-военному бравый. Слова — так называют эти роты, а предложения — это полки, командиры у них — мысли. Живут эти соединения в казармах, именуемых книгами. Именно оттуда раздается зов, и многие люди идут на него еще в раннем детстве. Они заходят в эти казармы, гуляют по ним, рассматривают кто с безразличием, а кто с интересом, эти до последней странички рассматривают.
 
Вот так и живут наши солдаты, говорит им какой-нибудь невидимый экскурсовод-замполит, здесь отдыхают, здесь тренируются, вот — оружейная комната, справа — кухня. Не хотите отведать настоящей солдатской каши, ребята?
 
И в этот момент посетители начинают делиться на очередные группы и категории. Кому-то нравится, кому-то нет. Кто-то будет слышать этот зов дальше, кому-то он будет безразличен. Но появятся и третьи, которые по-настоящему влюбятся в эту кашу, превратятся в сынов этих полков и захотят возвести свои казармы. И когда они будут возведены, их, этих третьих, назовут писателями.
 
Мне повезло. Меня заметили еще до появления моей первой крепости. И тут же назвали писателем, хотя я писателем не был. Значит, это был самый решительный зов.
 
Случилась история, о которой я расскажу, летом. В 1997 году.
 
Я, двадцатидвухлетний следователь, допрашивал барышню лет тридцати пяти. Подобных дел мне раньше не попадалось. Дело об изнасиловании, но не совсем. Изнасилования расследовала прокуратура, а тут речь шла о «насильственных действиях сексуального характера», относились такие дела к нашей, милицейской подследственности. В чем, спросите, отличие? Изнасилование есть насильственный половой акт между мужчиной и женщиной, «действия» — это все остальное, с извращенной зачастую фантазией, в том числе между женщинами и между мужчинами, и тоже против воли.
 
Руководство сказало тем вечером: каждая подробность здесь важна. Как с доктором, понимаешь? Она с тобой должна быть искренней и откровенной, как с доктором.
 
Я это, конечно же, понял. Но с первых минут допроса понял и другое: не то здесь что-то. Ой, не то.
 
— Кто будет следователем по этому делу? — спросила барышня.
 
Я сказал, что сначала — я. А там будет видно. Такой порядок. Сегодня я дежурю и буду проводить первоначальные следственные действия. А кто займется делом потом, то неизвестно.
 
Оба ее локтя уперлись в край стола, она чуть ли не легла на стол, и взору моему открылись шикарная вздымающаяся грудь и кружевной красный бюстгальтер под белой кофточкой с глубоким вырезом. Она чуть наклонила голову влево, на щеку упала прядь рыжих волос. Легким движением руки отбросив прядь обратно, потерпевшая попросила сигарету.
 
Чиркая спичкой, я вдруг отметил, что как-то не совсем уместно называть ее потерпевшей. Глаза с поволокой, разомкнулись и сомкнулись пухлые губки, взяла сигарету в мягкий плен. Насильственные действия сексуального характера, хм. В роли обвиняемой она смотрелась бы естественней.
 
— Я хочу, — произнесла барышня тихо, — чтобы это дело расследовали именно вы.
 
И коснулась кончиками тонких пальцев моей руки.
 
Я вспомнил фразу из фильма «Человек с бульвара Капуцинов»: «Святой отец, мы пришли сюда не за этим». Отгородившись от нее огромной печатной машинкой «Ятрань», я приступил к допросу. Клавиши и каретка издавали звуки, похожие на те, которые издают орехи, когда их щелкают. Эти щелчки звали меня куда-то. Куда? Я не мог пока понять.
 
— Признаюсь вам, я человек верующий, — барышня достала из глубины бюстгальтера металлический крестик и продемонстрировала его мне, — очень часто думаю о Боге и о своей жизни. Подчас мне становится грустно после таких размышлений. Вчера я совсем уже отчаянно загрустила. И захотела приобщиться к чему-то необычайно прекрасному. В театр сходить или на выставку… И я пошла на стадион, на концерт группы «Сектор газа».
 
Это сообщение на меня произвело еще большее впечатление, чем она сама. Впечатление было явно отрицательным. Меня даже всего передернуло.
 
Вера в Бога и «Сектор газа». Мне никогда не нравился этот коллектив. И не потому, что я моралист. Нет. Я, поборник чистоты рок-стилей, видел четкую грань между «Сектором» и «Гражданской обороной», между «Сектором» и «Автоматическими удовлетворителями». Как можно было называть эту похабную попсу панком, я не понимал. Мы, утверждали они, колхозный панк! Чудовищно. Лживо, пошло и чудовищно. Противники и защитники коллективизации переворачиваются в гробах. По вреду, причиненному молодым душам, с «Сектором» может соперничать только «Дом-2».
 
Но вернусь к барышне. Она, не замечая моей реакции, с энтузиазмом продолжала свое повествование. И с каждым словом повествование становилось все более странным.
После концерта к ней подошли двое молодых людей. Глаза их слезились. Они сказали, что им грустно. Сказали: пойдемте к нам домой. Ей стало жалко этих ребят, взгляды излучали отчаяние. Им плохо, подумала она, им нужно помочь. Вдруг еще руки на себя наложат? Согласилась.
 
Дома пили водку и разговаривали о поэзии. Смотрели телевизор.
 
Потом оба подошли к ней и обняли. Сделай нам «это» и «это», попросили они. И на глазах их снова выступили слезы.
 
— Мне вновь стало их жалко. Сделала. А потом они вдруг превратились в сущих зверей, и началось такое… Я отказывалась. Они требовали. Я говорила «нет». Они грозились избить стулом. Я кричала… Ой, это точно можно рассказывать?
 
— Нужно! — отвечал я.
 
— Это продолжалось до утра. И это, и то…
 
Рассказ занял семь страниц машинописного текста. На следующий день были схвачены грустные, несчастные поклонники «Сектора газа», проведены всяческие экспертизы, осмотрено жилище… И стало понятно, что барышня бессовестно лгала. Собственно, она потом сама в этом и призналась. «Этого» и «этого» не было. Крики были, да. Причем женские крики. Орала, мол, какая-то девица песни похабные во весь голос ночью, рассказывали соседи.
 
Ну а что до остального, то фантазии «потерпевшей» и реальность разбегались, как супруги после бракоразводного процесса. Парни просто выпили за ее счет, а деньги вернуть отказались. Хотя и клялись вернуть, джентльмены. Возможно, даже обещали что-то еще, но обещания не выполнили.
 
— До невменяемости, — змеей прошипела барышня, — нажрались. Напились и упали, сволочи…
 
Вот тогда-то она и «накатала заяву», придумав эту дикую историю. Женская месть — страшное дело. Но речь уже не об этом.
 
…Когда наутро начальник райотдела открыл селекторное совещание, он начал его со слов:
— Я думал, Петров у нас работает следователем. А он — писатель порнографических романов…
 
Эти слова стали пророческими. Почти пророческими, вернее. Два полка букв-солдат-пророков, что возникали время от времени то в моих снах, то просто в воспоминаниях. История-то яркая, такие не забываются.
 
Его труба в общем литературном зове прозвучала для меня громче остальных. Я до сих пор помню ехидные «смешки» начальника райотдела, когда он читал мои подробные протоколы и приговаривал, смакуя: «Конечно, это же наш писатель допрашивал». Как я благодарен ему за это ехидство! Каждое его едкое замечание подталкивало меня к не очень пока еще осознаваемой цели ближе и ближе…
 
Одно лишь неудобно.
 
Я подвел зовущего с жанром. Нет в моем писательском портфеле порнографического романа. Даже рассказа и эссе нету.  


Колонка Сергея Петрова опубликована в журнале "Русский пионер" №90Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    24.05.2019 15:52 Владимир Цивин
    Всегда звучащий зов

    Тогда густеет ночь, как хаос на водах,
    Беспамятство, как Атлас, давит сушу;
    Лишь Музы девственную душу
    В пророческих тревожат боги снах!
    Ф.И. Тютчев

    От ложной мудрости человечьей, коль не один страдает век,
    увы, между молчаньем и речью, не волен часто мыслей бег,-
    да гармония раз верховодит, есть и магия всегда в природе,
    незадачливо коль маются, в молодой листве суровые ветра,-
    значит, лето начинается, было что весной еще всего вчера,
    без борьбы здесь не обретают, суть свою ведь и ласки мая.

    Равнозвучного не зря погуда, разнозвучное звучнее чудо,-
    да отыскать высокое в низком,
    что устоять на грязном и склизком,-
    не потому ли, словно легкий заунывный стон,
    как будто лету спелому земной отдать поклон,-
    порой листва вдруг сиротливо льется с ярких крон?

    Как гаснут краски тут и звуки, зыбким облиты закатом,
    вдруг силой разума и муки, Словом чтобы стать когда-то,-
    тихо утопая в злате, пусть своих же собственных словес,
    что Светило на закате, огненным изгнанником небес,-
    ведь чтобы в высях уму, Поэта навсегда утвердиться,
    сначала нужно ему, к истокам высокого спуститься.

    Но пусть остается лишь пожелать, мании величия избежать,-
    да как спастись душе от власти, всюду сущего бытия,
    коль уж не счастья чаще, а участья, хочет участь сия,-
    струны сердца звучали, беспечально чтобы почти,
    полнозвучье печали, в поэтических строчках прочти,-
    нам понять бы сей мир вначале, прежде чем счастью учить!

    В Поэзии, что и в любви, ведь как бы ни стремились мы,
    раз нелегко достичь, увы, и высоты, и глубины,-
    не зря, трагедией творца, а не творенья,
    преобразит мир, пусть всего лишь на мгновенье,-
    порою вдруг, нездешних звуков столкновенье,
    неподражаемо может же течь, певучей печали чуткая речь.

    Как через серебряный блеск, сквозь ускользающий звук,
    печальной вдруг песенки плеск, что капель полет упруг,-
    не так ли лепет, нелепо-пепельный,
    по изумрудным листве и траве,-
    пока теплыми каплями лепленный,
    в великолепной плывет пелене?

    Коль ликует лик небесный, ведь и в дождь же день чудесный,-
    сыростью мир окропя, налетит, струй вдруг живостью греша,
    что ж за лето без дождя, чтоб понять душе, свежестью дыша,-
    да не от радости дождик, наверно,
    усердно штрихует серую муть,-
    как суждено и Поэту неверно, по серости прокладывать путь.

    Попал между ними, держись, ведь путь предстоит непростой,
    рождает художника жизнь, меж уродством и красотой,-
    но пусть за обаяньем Слова багрового,
    бродит боль застарелых обид,-
    вдруг необъятный мир, прекрасным по-новому,
    оно же негаданно озарит.

    Как будто Бога обретая глаз, пока внутри таится песни глас,
    погрузившись в захолустье грусти, где глуше тишь,-
    тем Поэт высокий и искусен, что в глуби ниш,
    смертную красу он в вечность впустит, коснувшись лишь,-
    летя на Слов всегда звучащий Зов,
    ему достигнуть звуками других миров.
90 «Русский пионер» №90
(Апрель ‘2019 — Апрель 2019)
Тема: зов
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям