Классный журнал

Илья Шкабара Илья
Шкабара

Четверть миллиона слов, составленных в неслучайном порядке

31 марта 2019 12:38
По итогам каждого сезона Литературного клуба «РП» мы печатаем рассказы двух участников. Не будет исключением и 7-й сезон, победителями которого стали Илья Шкабара (выбор читателей) и Екатерина Минина (выбор редакции).


Рассказ Екатерины Мининой можно прочитать по ссылке

Без очков он видел только расплывчатое светлое пятно. Если прижмуриться, то проявлялся прямоугольник окна. А через толщу линз мир сразу же обретал резкость и многоплановость.
 
В прохладе меж оконных рам стояла заначенная с пятницы бутылка пива. За стеклом, среди обобранных яблонь, машущих на ветру усохшими ладошками листвы, белел беззвучный курятник, а перед покосившимся палисадником соседского дома с выставленными окнами шевелила гибкими щупальцами ветвей стремительная, в три этажа, груша-дичка, взобравшись на верхотуру которой в ясную погоду возможно было увидеть пяти-этажки райцентра.
 
Цветков поставил чайник, приоткрыл форточку, позвал: «Вась-вась-вась» и закурил. В ожидании кота и кипятка он воткнул уже второй окурок в плотно забычкованную консервную банку. На кухонном столе, застеленном шторой для ванной с когда-то белыми пластиковыми кольцами, ожидали своего часа стальной заварник, годный для производства на малом огне чифиря, и немытая со вчера сковорода в засохших остатках яичницы.
 
— В город надо съездить.
 
Фраза была адресована белому, пушистому, желтоглазому красавцу, замершему в форточном проеме.
 
До автобуса оставался час, и следовало поспешить.
 
Цветков успел. Едва ссутуленная фигура завалилась на кожзаменитель лиазовского сиденья, двигатель сказал «блум», и, содрогнувшись корпусом, автобус зачадил с конечной. А вообще, хорошо было на переднем трехместном сиденье иметь свободу разглядывать: хоть пейзаж за окном, хоть пассажиров, немногочисленных в этот субботний полдень. В стекле, отделяющем водителя, отражалось востроносое лицо Цветкова, с суточной щетиной на впалых щеках, дужка очков, обернутая синей изолентой, и землистая кожа шеи, стекающая под воротник пальто. В стойкий запах бензина начал примешиваться дух разогретого машинного масла. Стеночка, за которой дребезжал двигатель, теплела.
 
Цветков почему-то вспомнил, что у «ЛиАЗа» расход топлива сорок литров на сотню и в бытность работы бухгалтером на автобазе этот автобус иначе как «Прожорливая Скотовозка» не называли, но уже пять лет как ему стали безразличны нормативы списания горюче-смазочных материалов, а оказалось важнее, чтобы не пешком и в тепле. Вспомнилась бутылка в меж-оконном пространстве, и безудержно захотелось рыбы. Он сошел у рынка.
 
Баба была большая, но не ладная. В груди ее было мало, в боках много, и визгливый голос никак не вязался с кубатурой. Черную цигейку раскраивала белизна фартука, отчего торговка была похожа на пингвина. Цветков же на бабу не смотрел, а вглядывался в ароматную рыбную горку.
 
Зал с высоким сводчатым потолком уже пустовал. Только в углу бородатый дедок утрамбовывал покупательницу на покупку пол-литровой банки меда, особенно напирая на целебность продукта и грядущие холода. Тощая покупательница в пальто и отороченных мехом полуботинках кивала в такт дедовым словам, то ли уравновешивая свои желания и возможности, то ли просто желая продолжить общение. Возрастные тетки дожидались покупателей в молочном ряду, и мясник, не распродавший остатки трех подсвинков, из-под бровей глядел на Цветкова единственным глазом, явственно не одобряя выбор в дилемме «рыба или мясо».
 
Бывший бухгалтер же склонился над прилавком, ибо отбор компаньонки для позднего субботнего обеда есть большая ответственность, даже если собираешься просто употребить ее с пивом.
 
— Почем?
 
— Сотня за хвост.
 
— Давайте эту.
 
Цветков ткнул пальцем в рыбину с самыми прозрачными глазами.
 
— Во что вам завернуть?
 
— Есть выбор?
 
— В целлофан или в бумагу? И в бумаге тоже есть выбор: рассказы, стихи, как в библиотеке… Оберточная нынче дорогая, хозяин вот списанные из спецхрана книги привез.
 
— И кто есть?
 
— Сейчас погляжу... Бродский?
 
— Не люблю интонационную поэзию. Кто еще?
 
— Вот, Кафка какая-то.
 
— Заворачивать рыбу в Кафку — абсурд! Это как-то даже вершина абсурда!
 
Цветков засмеялся в голос.
 
Продавщица в ответ расчехлила слишком ровный ряд зубов. По вежливой растяжке было видно, что Кафку она не читала и смысл слова «абсурд» в плане упаковки товара был ей не ясен, а задумываться ей над всем этим и вовсе никак не хотелось. Хотелось получить с покупателя денег, а для этого следовало улыбаться.
 
— Ну, вот еще кирпич имеется!
 
Баба-пингвин извлекла из-под прилавка значительный том и двумя руками передала его Цветкову. Обложка и первые страницы отсутствовали, конца книги тоже не хватало.
 
Он пролистнул пару страниц и прочел вслух первый попавшийся на глаза фрагмент текста.
 
— Присаживайтесь. Наливайте чай. Сахар в пакете. А с треклятой яичницей я больше не желаю возиться.
 
Цветков цыкнул сквозь зубы.
 
— Жизненно.
 
Далее, ловко пересчитав количество слов на странице, с бухгалтерской точностью перемножил в уме полученное трехзначное число на трехзначное же число страниц в книге. Кивнул торговке. Отдал жухлую купюру и направился к выходу, продолжая чтение. Баба, все так же шкерясь, убрала выручку в напузник, а дождавшись, когда Цветков скроется из виду, вернула евонную рыбу обратно в поленницу.
 
Мясник присвистнул, качнул головой то ли от удивления, то ли от зависти и принялся перекладывать непроданные куски, сверяясь с висящей на стене схемой раздела туши. Попытка собрать свинопазл не увенчалась успехом: головы было три, ножек четыре, а шею и котлетную часть совсем разобрали. Одноглазый бросил затею, разобрал обратно свино-горыныча по ценовым категориям, отер ладони и, упершись лапищами в край прилавка, уставился на вход.
 
Худая покупательница меда наконец-то прекратила кивать и обратилась к дедку.
 
— А я этого, в пальто, помню: когда в книжном работала, каждую неделю приходил и по две книги покупал. Лет десять, как часы, и всегда две — говорил, чтобы на неделю хватило.
 
— Ага, и щас ему продали то ли книжку, то ли обертку заместо рыбы!
 
— Он выбрал пищу духовную.
 
— Он — ладно. Она — сволочь, все одно надурила. Стольник за оберточную бумагу! Мед берите, я скину.
 
Дедок склонил голову набок и осклабился, в точности как баба-пингвин.
 
Цветков не помнил, как доехал, дошел, открыл дверь, заварил свежего байхового, скурил две пачки, трижды вскипятил чайник, снова заварил, встретил рассвет, закат, еще две заварки, новый рассвет за кухонным столом и, только перевернув последнюю страницу, обнаружил, что у ног его трется, подергивая хвостом, полудомашний, в холодное время года, кот.
 
«Васька, — Цветков разбил в кошачье блюдечко яйцо, — ну что ж это за безыс-ходность. Странствия внутригородские какие-то. Какой-то Блум, какой-то Стивен, какой-то паб... хотя про пиво изложено верно, даже самому захотелось. Впрочем, чушь собачья. Мужику надо было домой идти, с бабой своей разбираться, а он по улицам шлендрает. Вялая перистальтика мелких страданий. Ладно, хоть весу здесь килограмм, еще разок перечитаю, и пойдут в печь все эти четверть миллиона слов, составленных в неслучайном порядке».
 
Книга кончилась. Кончились и чай, и сигареты, а раз уж такое несчастье произошло одновременно, то и выход из дома стал неизбежен.
 
«А знаешь, Васька, эта книга — это как вырванный день из всей жизни человеческой. И от этого все больше непонятно. Если, к примеру, из Евангелий выдрать первые и последние страницы, то выйдет, что Христос и сам непонятно откуда пришел и что делал тридцать лет. А в конце не страдал вовсе и не воскрес, а просто жил-жил, ходил туда-сюда — проповедовал. А дальше рассказчика утомило жизнеописание, и он оставил его судьбу в момент, скажем, тайной вечери, и вышло, что кончилось все пиром… И зачем тогда Спаситель жил-то? Все потерялось, весь смысл, и тогда уж лучше и не жить вовсе, и тогда-то, знаешь, можно и рыбу в Кафку заворачивать».
 
Кот доел, зевнул и направился к порогу.
 
Цветков зашаркал обувкой в коридоре и, выдавив из себя: «Одиссея какая-то», открыл входную дверь.
 
Умер он довольно скоро, по первым заморозкам, не оставив единственному наследнику сколь бы то ни было значимого имущества, кроме дома, заполненного пустыми книжными стеллажами. В ближайшем к печке лежали дрова и толстая книга, лишенная начала и конца. Пролистнув несколько страниц, Цветков-младший прокашлялся и прочел вслух:
— «Присаживайтесь. Наливайте чай. Сахар в пакете. А с треклятой яичницей я больше не желаю возиться». Чушь какая-то, кто будет это читать? Кому это может быть интересно?
Он надрал бумаги из тома, скомкал, сунул в топку и, привалив парой чурок, щелкнул одноразовой зажигалкой.
 
До автобуса оставался час. Спешить было некуда. За окном ничего не происходило. Цветков открыл форточку, покликал кота, выудил из межоконного пространства бутылку пива, споро свернул ей крышку и, придвинув табурет поближе к огню, уселся раскладывать шарики на экране телефона. Печь загудела. Новый хозяин распустил полы овчинного тулупа и, высвободив из-под ремня округлое пузцо, обмяк. Через четверть часа с протектора ботинок закапало. Освещенное экраном мясис-тое и сосредоточенное лицо сидящего приобрело фиолетовый колер, а бледно-зеленые по природе глаза — оттенок пенициллина. Не отвлекаясь от шариков, Цветков сделал глоток и, пошарив на полке, закинул в топку книгу целиком.
 
Огонь поначалу утих, затаился, а затем, листая обугливающиеся страницы, отдал теплом четверть миллиона слов, составленных в неслучайном порядке.   
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
89 «Русский пионер» №89
(Март ‘2019 — Март 2019)
Тема: шанс
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое