Классный журнал

Виктор Ерофеев Виктор
Ерофеев

Верблюжья гора

15 марта 2019 12:43
Писатель Виктор Ерофеев перечисляет выпавшие ему, на его писательскую долю, шансы. Один заманчивее другого, что и говорить. А вот используй он хотя бы один из тех заманчивых шансов — ничего бы и не было. Например, этой колонки в «Русском пионере». Но колонка в «Русском пионере» есть, и свой шанс Виктор Ерофеев, таким образом, использовал.
Я люблю Крым. Я скучаю по домам, которые я почти что достроил. Два дома по проекту Евгения Асса. Ночью долина заливалась вся сереб-ром. Это было даже не преувеличение, а, скорее, легкое преуменьшение. Это был еще тот Коктебель, с рваными остатками воспоминаний. Мы стояли в недостроенной комнате в три часа ночи и смотрели в недостроенное окно на это лунное серебро. Мы с Сашей Соколовым. Запах полыни и ветер с горы. Справа от окна шумел на ветру выросший за время строительства лох.
 
— Это что за дерево с оливковыми плодами? — спросил Саша Соколов.
 
— Лох, — сказал я.
 
— Сам ты лох, — обиделся Саша.
 
По ночи мчались серебряные зайцы. У меня не было шанса достроить эти дома. Мне завязали черной повязкой глаза и сказали:
 
— Тебе этого не надо.
 
В середине 1970-х годов у меня был шанс поехать в Париж. Работать в ЮНЕСКО. Пить капучино и работать переводчиком. Мы начали оформление. Это было совсем не сложно, потому что мой отец заканчивал свое пребывание на посту заместителя генерального директора ЮНЕСКО, среди прочего и по кадрам. И тут мне совершенно случайно предложили написать в тишайшем московском журнале «Вопросы литературы» статью о русском философе Льве Шестове. Шестов был не только эмигрантом, но вдобавок и экзистенциалистом. Не слишком ли!
 
Высокое советское начальство сочло мою длинную, влюбленную статью вредной. Главного редактора за нее возили мордой об стол.
 
Мне отказали в характеристике на моей работе, в Институте мировой литературы. Страшно подумать, что бы стало со мной, если бы я поехал в Париж. Да, наверное, ничего бы и не стало.
 
В любом случае не было бы альманаха «Метрополь», который я придумал, живя в квартирке напротив Ваганьковского кладбища. В окна почти каждый день заползала, как осенняя гарь от мусорных костров, нестройная похоронная музыка. Я курил и придумывал способ похоронить советскую литературу.
 
Кто-то черной повязкой завязал мне глаза и вместо Парижа подсунул Льва Шестова, который, как оказалось, был выдающимся философом.
 
Но перед тем, как мне завязали окончательно глаза, у меня еще был шанс стать богатым землевладельцем на Рублевке. Тогда, в советские времена, отцу предложили взять большую дворянскую усадьбу в тех краях. По лесной тенистой территории с солнечными лужайками для девичьих хороводов протекала шустрая речка.
 
Мы с отцом поехали туда, заблудились, ходили-ходили, вышли на особняк пушкинских времен. Желто-белый нео-классицизм. Два инвалида в засаленных кепках нехотя встали с завалинки, чтобы нас поприветствовать. Мы вошли в дом. Отец был подавлен роскошью и разорением. Разорение гонялось за роскошью, а роскошь пряталась в высоких, рваных потолках. Отец решил, что все это ему не по чину, да и ремонт слишком дорог.
 
Я взмолился:
— Папа, давай купим брезентовую палатку и примус и будем жить на лужайке перед домом. Без ремонта.
 
Отец ничего не ответил.
 
Страшно подумать, что бы стало со мной, если бы в разгар брежневского застоя я осваивал пушкинский нео-классицизм, пока папа работал уже на новой работе, послом СССР в Вене.
 
У меня на этом гектаре счастья с шуст-рой речкой не хватило бы духу придумать «Метрополь», который потащил за собой «Русскую красавицу», которая и перевернула мою жизнь, как будто меня запустили в космос и забыли там, оставив болтаться.
 
Но вот и на Земле объявился шанс свалить подальше и навсегда. В 1988 году, когда уже была написана «Русская красавица», по приглашению президента Америки Рональда Рейгана я поехал в Штаты и стал преподавать в прекрасном университете в Вермонте. Летний семестр. Кленовый сироп. А неподалеку от Бостона — музыкальный фестиваль Тэнглвуда.
 
Гостевой профессор и аспирантка из Чикаго. Я пришел к ней в комнату и сказал:
— У тебя есть машина, а у меня друг — великий пианист. Поедем на концерт к нему в Тэнглвуд.
 
Анджела закусила губу:
— Мне надо готовиться к занятиям.
 
Я едва уговорил американскую красавицу-отличницу. Она была высокой и белой-белой, как вермонтская молочница. Во рту у нее всегда был какой-нибудь стебелек или травинка. Мы поехали по седьмой дороге вниз на юг, с травинкой во рту, и вернулись оттуда уже совсем другими людьми.
 
Мы даже съездили позже к ее родителям в Чикаго. Они жили в пригороде. Ее отец собирал интересную коллекцию — пустые банки из-под пива всех стран и народов — и был страстным поклонником Барри Голдуотера — патологического реакционера, который во всем видел происки «красных».
 
Я с отцом-реакционером выпил немало за ужином, мы спустились в подвал. Говорили по-мужски. Я пообещал ему присылать русские бутылки из-под пива. Но он собирал только пустые банки. А банок из-под пива у нас тогда еще не было.
 
— Нет, ты не «красный», ты — другой… — решил под утро отец Анджелы.
 
Путь в Америку был открыт. Но кто-то завязал мне черной повязкой глаза и сказал:
— Пошел вон. Вали из Америки!
 
Красавица Анджела, я скучаю по тебе, как по недостроенным домам в Коктебеле.

А ведь я заупрямился в тот раз. Я познакомился с Татьяной Яковлевой и Алексом Либерманом — они были легендой светской богемы всей Америки. Татьяна не пришла в восторг от Анджелы, но она мне сказала:
— Я читала твои статьи в «Нью-Йоркере». Чего ты в Москве забыл? Оставайся. Не пожалеешь. Мы сделали Бродскому Нобелевскую премию.
 
Но кто-то завязал мне черной тряпкой глаза и сказал:
— На хрена тебе Америка!
 
И я уехал и стал строить дома в Коктебеле. Я люблю Крым. Я люблю юго-восточные кипарисы Коктебеля как предвестники субтропической неги. Я люблю спускаться вниз к морю где-нибудь в Симеизе и слышать, как звенят на жаре запахи кустов и трав.
 
Я летал на строительство домов, как на работу, видел море в прозрачных льдах пляжа в январе, ковры цветов — в апреле, видел Волошина в камне и наяву, устроил фестиваль «Куриный бог», ел белые персики, купил двух коней и забирался на Индусе (так звали одного из них) высоко наверх, на Верблюжью гору. Камни сыпались, мы шли по кромке пропасти, и я не думал, что сорвусь.
 
Но кто-то, хрен знает кто, закрыл мне руками глаза, так что чуть их не выдавил, и сказал:
— Вали ты с Верблюжьей горы!
 
— А куда валить? — удивился я.
 
— Как куда? В никуда!
 
— Хорошее место! — откликнулся я, стараясь разжать чьи-то руки. — Вот там я и построю дома!
 
— Где? — подозрительно спросили чьи-то руки.
 
— А в нигде.
 
В нигде! Тут мои прекрасные дети стали крутить пальцами у висков, а молодая жена отчетливо повторяла:
— Дурак! Дурень безмозглый! Кретин!
 
А кто-то, не знаю кто, осторожно выдавливая мне руками глаза, произнес:
— Сказал бы ты нам лучше спасибо…
 
— За что?
 
— За шанс не дать тебе никаких шансов.
— Ой, — прозрел я, — благодарю вас за этот шанс! Ценю очень, очень ценю, очень-очень… 


Колонка Виктора Ерофеева опубликована в журнале "Русский пионер" №89. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
89 «Русский пионер» №89
(Март ‘2019 — Март 2019)
Тема: шанс
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое