Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

120 свинцовых смертей

27 февраля 2019 09:12
Есть на карте нашей Родины места, где история зафиксировала какие-то прямо-таки аномальные устремления к свободе и воле. В одно из таких мест центральной России отправляется, чтобы сполна окунуться в атмосферу, обозреватель «РП» Александр Рохлин. Отправляется инкогнито. Поэтому делаем вид, что мы его не узнали.


Поздним вечером в конце декабря человек из центрального города страны сел в плацкартный вагон и отбыл в Тамбов по производственной необходимости.
 
В попутчицы ему достались две хорошенькие студентки филфака ТГУ. Полночи они болтали, а человек вынужденно слушал. Несколько раз он уходил за кипятком, заваривал чай, выпивал стаканов пять и делал вид, что смотрит в темноту от нечего делать. Вагон был теплый, но не жаркий, и уютный, как болтовня этих двух книгочеек. Или книгочаек? Девчонки только и говорили что о книгах и писателях. И были увлечены настолько, что попутчика не замечали. Весь разговор сводился к перечислению прочитанных-непрочитанных книг и простецких вопросов: как тебе? Понравилось? Я за ночь прочла. А я не смогла… И т.д. Однако человек из центрального города слушал с удовольствием.
Дошли до Брэдбери. И одна из студенток пересказала историю про раздавленную бабочку на подошве сапога охотника.
 
«Надо же, — подумал попутчик. — А я еду на сто лет в прошлое. Может быть, как раз за этим… За судьбой раздавленной бабочки…»
 
Наутро человек из центрального города выгрузился из поезда и пошел от вокзала пешком. Город только просыпался. Сумерки нехотя уползали в подворотни, чтобы оттуда пугать прохожих. В самой ранней чайной, на Коммунальной улице, приезжий заказал себе блинов с капустой, ватрушек и стакан черного чая. Дверь на кухню не закрывалась. Поварихи болтали между собой про Новый год, который вот-вот… И все надеялись, что вот-вот и наступит какая-то другая жизнь. Почему-то лучше прежней. Приезжий просидел в чайной до девяти утра, пока не открылись присутственные места, и дальше тянуть было уже невозможно.


 
В Краеведческом музее ему выделили целый зал. Он назывался «Советский Союз». Прямо посреди зала поставили стол, стул и принесли полдюжины книг, толстых, как гроссбухи. «Вряд ли кто сюда зайдет…» — сказали музейные дамы и оставили одного. Если не считать сотен лиц, глядевших на него с фотографий, знамен, значков, грамот, книг, плакатов. Они смотрели на него из кабин самолетов, ракет, тракторов, заводских цехов, детских здравниц, колхозных читален, турбин и танков. Все лица почему-то были счастливыми… И он снова вспомнил бабочку на подошве. Люди на фотографиях жили так, словно бабочка не умерла. Словно в их прошлом не было ни лжи, ни смертей, ни зияющих пустот. Словно никто не вмешивался в их память. И не вымарывал страниц, вписывая новые по своему сугубому произволению.
 
Приезжий человек взялся за чтение…
 
Тамбовская губерния считалась одной из самых богатых и… взрывоопасных губерний в Российской империи. Богатой — потому что земли, людей и хлеба было не счесть. И взрывоопасной — по той же самой причине. Хлеба — вдоволь. Не только для себя, но для пол-Европы, когда железную дорогу провели. А вот земли на всех не хватало. «Всех-то» было чуть ли не четыре миллиона. И вопрос зрел-зрел, как колос, и созрел, как нарыв. Делить и драться за тамбовскую землицу, за этот чудо-чернозем начали еще при последнем царе. Примерно с 1902 года отмечаются крестьянские волнения в тамбовских уездах. «Крестьянской революцией» называют историки все местные события первых двадцати двух лет XX века. И так все были заняты этой землей, так мечтали о вольном и вечном ею владении, что не отвлекались на «мелочи», не замечали ничего вокруг. Ни первой русской революции, ни Столыпинских реформ, ни мировой войны, ни Февраля, ни Октября. Думал, небось, крестьянин, который веками эту землю потом поливал, что еще чуток, и вот-вот… После всех мучений, после не случившейся воли 1861 года, после всех барщин и оброков и прочих «терок» с помещиками наступит наконец его время. Разделят землю по справедливости. И заживем… В Тамбовской губернии первыми из прочих приступили к разделу помещичьих владений. Еще за месяц до первых советских декретов. Относительно мирно и вполне цивилизованно, то есть без грабежа и насилия, с делом управлялись. И тут пришел большевик. Товарищ Марголин. И торжественно заявил: «Я вам, мерзавцы, принес смерть… Смотрите! У каждого моего продармейца 120 свинцовых смертей для вас, негодяев». В лице «товарищей марголиных» на тамбовскую землю пришла чума и холера по имени «продразверстка». Советской власти нужен был хлеб. И она пришла его взять, то есть отнять. «Марголины» заходили в село, созывали сельский сход, трясли наганами, говорили про 120 свинцовых смертей, пороли мужиков и баб, попов расстреливали наверняка и забирали все, что могли унести. От зерна до нижнего белья.


 
И так продолжалось два года. Уж очень богата земля и очень хитер и терпелив тамбовский мужик. Но в 20-м году случилась засуха. Урожайность упала в 20 раз. А Москва требовала: вынь да положь 11,5 млн пудов зерна (в два раза больше, чем любая из соседних губерний). Если бы Тамбов выполнил план, то к весне следующего года должно было бы умереть от голода 400 тысяч человек. Из трех самых хлебных уездов, самых пострадавших от засухи и самых измученных продразверсткой. В конце августа 1920 года эти три «самых» уезда — Тамбовский, Кирсановский, Борисоглебский — восстали. Против коммунистов. Но не против советской власти.
 
Братцы, исторически переходное время —
Нарождается новый век!
Нога всадника сама как бы воткнулась в стремя,
И понесся человек…
 
Рукопись этих корявых стишков, написанных синим карандашом, датирована февралем 21-го года. А авторство приписывают Александру Степановичу Антонову. Фактическому руководителю последнего крестьянского восстания на Руси. Не Пушкин, конечно… Но явно круче Емельяна Пугачева. Хулиган, бандит, налетчик, революционер. Начальник милиции г. Кирсанова. После революции резко расходится с большевиками во взглядах на происходящее. Прячет огромное количество оружия в лесах и сам уходит в лес, порвав с Советами. Сколачивает боевой отряд. Грабит только отряды продразверстки. Приобретает славу защитника крестьян. Возглавляет восстание.
 
Такого размаха народного движения страна не знала никогда. За три месяца территория, освобожденная от Советов, увеличилась в 15 раз и превысила 20 тысяч квадратных километ-ров. Власть держалась только на железнодорожных станциях, сахарных заводах и в нескольких совхозах. Сами дороги были перерезаны, и воинские эшелоны по ним не ходили.
 
Тамбовские власти врали Москве безбожно, как умели, про состояние дел в губернии. Но справиться с восставшими своими силами не могли. Да и как? Когда тамбовские леса не хуже брянских, а все население сплошь и поголовно — за антоновцев. То есть за себя… Только когда Ленин узнал, что уже трижды «разбитый» Антонов со товарищи захватили и разбили фабрику сукна и валенок в Анастасьево (крупнейший поставщик Красной армии), он дал втык Дзержинскому и все проснулись. Приехавшие из Москвы комиссары докладывали, что в сложившейся ситуации необходимо провести «оккупацию территории трех уездов путем наводнения вооруженной силой». И она немедленно началась. Но даже самые мощные и подготовленные наступления Красной армии проваливались в пустоту. Тому много причин, и одна из них в том, что красноармейцы, смелые против барона Врангеля, против своего же брата-крестьянина воевали вяло. И дезертировали тысячами. В январе власть поняла, что одними военными мерами ей не справиться.


 


Двенадцатого января Ленин отдал приказ облегчить положение тамбовских крестьян. Пятого февраля, на 40 дней раньше, чем по всей стране, в губернии заменили продразверстку прод-налогом. Так в стране начинался нэп. И воевать крестьянам сразу стало не за что. Антонов, узнав о решении Москвы, обмолвился: «Вы, мужики, победили. А нам, товарищи командиры, крышка».
 
В апреле власти объявили амнистию всем добровольно вернувшимся. Семь тысяч антоновцев — большей частью пожилых крестьян, никогда не державших в руках оружия, — вернулись в свои деревни.
 
Двенадцатого мая в Тамбов прибыл Михаил Тухачевский, чтобы в корне наконец переломить ситуацию. По его приказу во всех крупных городах губернии были созданы концлагеря для семей повстанцев. К началу лета группировка Красной армии составляла 120 тысяч человек, включая 100 лучших командиров Гражданской войны, почти 10 тысяч красноармейцев-милиционеров нетамбовского происхождения и, само собой, артиллерию, бронепоезда и авиацию. На самом деле Гражданская война только сейчас и началась — не против генералов, князей и баронов, а против собственной плоти и крови — мужиков да баб с детьми в деревнях, по лесам и болотам. Две армии Антонова, включая отряд удалого воронежского командира Ивана Колесникова, составляли порядка 20 тысяч человек. По приказу № 171 началась поголовная чистка сел. Части Красной армии заходили в деревню, собирали народ. Тех, кто отказывался назвать свое имя, расстреливали сразу. А потом брали в заложники баб, стариков, детей и объявляли: если за два часа не выдадут спрятанного оружия и повстанцев — расстрел. Два-три раза угрозу приводили в исполнение, и крестьяне сдавались, выдавали своих. В начале лета началась самая масштабная операция по разгрому антоновских сил. С напряжением всех сил и средств справились за 40 дней. Несколько раз применяли газы, пытаясь выкурить антоновцев из болот. Русский «авось» выручал. Артиллеристы стреляли с грубейшим нарушением всех инструкций — в самую жару и по сильно заболоченной местности. Снаряды не взрывались. А антоновцы так и не узнали, какую последнюю смерть им готовили большевики…
 
В июле 21-го года все было кончено. Армии Антонова перестали существовать. Сам он скрылся. И был застрелен год спустя. Красная армия победила. За время подавления бунта орденов Боевого Красного Знамени, главной награды Советов, было выдано в войсках больше, чем за два года Гражданской войны… Власть хорошо выучила урок. И запомнила, кто ее настоящий и злейший враг. Через восемь лет, во время коллективизации, она расквитается с ним окончательно.
 
Человек из центрального города страны закончил чтение и встал из-за стола. День за окном исчез в сумерках. Словно ему надоело жить при свете и хотелось поскорее закрыть глаза и снова перестать быть. Электрический свет заливал площадь. Тамбовчане с фотографий советского периода все так же радостно улыбались и приветствовали.
Вошла смотрительница музея и сказала:
— Вы пойдете смотреть стол из губЧК?
 
— Да, — ответил приезжий.
 
Он закрыл книги и вышел вслед за женщиной. Соседний с советским зал был совсем маленький и освещался тусклым красноватым светом. На стене висел плакат, на котором мчался на коне всадник, разделенный пополам. Правая часть — красноармейская. Левая — крестьянская. Под плакатом стоял тот самый стол. Музейный экспонат. Рабочее место тамбовского чекиста. Приезжий взглянул на него и вышел вон.


 
Он решил посмотреть город накануне столетия крестьянской войны. Но Тамбов отчаянно готовился к встрече Нового года и ни о чем другом и не помышлял. Елки, гирлянды, неоновые фонари, украшения на окнах магазинов — все светилось, пело и двигалось одной мыслью. Что вот-вот и наступит… другое, счастливое, легкое…
 
«Надо выпить», — подумал приезжий.
 
Он спустился в подвал пивной и за дверью столкнулся с администратором.
 
— Можно мне… пропустить… стаканчик чего-нибудь? — произнес он неуверенно.
 
— Сейчас обязательно выпьете! Проходите в зал, где ваш корпоратив собирается…
 
— Я не на корпоратив, я — так, самотеком…
 
— А… Тогда извините, бар закрыт на спецобслуживание.
 
— То есть простым прохожим не наливаете?
 
— Сегодня только по заказу!
 
Девушка улыбнулась.
 
«Как передовичка с турбинного завода», — подумал приезжий, вспомнив музейную выставку. Он вернулся на улицу. За черной громадой памятника Ленину поднималась колокольня Казанского монастыря. Крест на колокольне светился красными лампочками, в темное время суток он работал как маяк для воздушных кораблей. Приезжий прошел в ворота. На территории монастыря во время восстания содержали антоновцев. В здании консистории размещался губЧК. Приезжий вошел в храм. Внутри было пусто, служба еще не началась. В свечной лавке он спросил пожилую женщину: а где здесь расстреливали? Она ответила: везде, у каждой стены…
 
— А здесь и памятник им должен быть?
 
— На восточной стороне, у реки… если только опять не снесли.
 
— Что значит «снесли»?!
 
— Одни камень этот устанавливают, другие разбивают и в реке топят. Бодаются до сих пор, как белые с красными.
 
Приезжий медленно обошел кругом храм, вглядываясь в стены, словно ждал, что они с ним заговорят. Затем он встал спиной к стене и представил, как маленькая свинцовая смерть летит ему навстречу…
 
«А земля все терпит и терпит», — отчего-то подумал человек.
 
Камень с табличкой в память участников крестьянского восстания стоял на набережной реки Цны. Дворник чистил дорожку к нему. Приезжий остановился и снял шапку. Дворник покосился на него и сказал:
— А моего деда они в колодце утопили.
 
— Кто они? — спросил приезжий.
 
— Антоновцы.
 
— Ваш дед…
 
— В милиции работал.


 
— Зато вы, внук красноармейца-милиционера, здесь стоите и со мной разговариваете… А внуков антоновцев, небось, и нет ни одного живого…
 
— Да и шут бы с ними… — буркнул дворник.
 
Приезжий покосился на него и замолчал.
 
— А что толку вспоминать? — вдруг воскликнул дворник. — Прошлого не изменишь.
 
«Вспомнить вспомнили, но ничего не осознали», — подумал человек из центрального города страны.
 
— Прошлое можно изменить! — сказал он.
 
Дворник поднял голову.
 
— Если всю правду о нем узнать. И по правде попробовать жить. Тогда прошлое изгладится и больше не будет мучить.
 
— А оно и так меня не мучает, — сказал дворник. — Мне вообще плевать и на красных, и на белых, и на зеленых… Кто еще был?
 
— А если опять Гражданская начнется?
 
Дворник с любопытством посмотрел на приезжего.
 
— А на этот случай у меня кой-чего припасено, — сказал он быстро, сощурив один глаз.
 
— Тогда вам правда не нужна, — заметил приезжий.
 
И разговаривать им стало не о чем.
 
«Прошлое нельзя переписывать, но оно требует, чтобы мы его защищали, — думал приезжий, продолжая идти вдоль Цны. — У прошлого слабая защита — наша память. Мы все нарочно забываем. А память движима только живым словом. Открывая правду, не осуждая, мы восстанавливаем правду. Что такое правда? Жизнь. А ложь — смерть. Нельзя жить по лжи…»
 
Он вышел на площадь и остановился как вкопанный. Он узнал это место. Впереди высился старинный Покровский храм, слева берег реки, а за спиной бывшая семинария с круг-лыми окнами на верхних этажах. За сто лет площадь почти не изменилась. Только колокольню Покровского храма снесли, и сегодня на ее месте зияла яма. На этой площади в 21-м году был разбит один из трех городских концлагерей для семей бунтовщиков и расстрелянных заложников. Площадь огородили телегами и все внутреннее пространство заполнили людьми. Большей частью стариками да бабами с детьми. Сидели они тесно-тесно. И по нужде ходили только под себя. Их почти не кормили. Раз в день бросали несколько ведер гнилых овощей. Тем, кто оказывался в центре, ничего не доставалось. Они умирали быстрее. Выживали те, кто сидел ближе к ограде. Договориться с охраной было невозможно. Лагерь охраняли ничего не понимавшие по-русски китайцы. Отчего в памяти старых тамбовских людей остался след: страшнее китайцев никого на земле нет. А на колокольне и в круглых окнах семинарии стояли пулеметы. Лагерь просуществовал до поздней осени 21-го года. Восстание уже давно было подав-лено. А люди здесь продолжали сходить с ума и умирать от голода. Пока городские власти не поняли, что всем им грозит тиф — умерших же никто не хоронил. Тогда часть выживших женщин с грудными детьми распустили по домам. А мужиков отправили на север, в архангельские лагеря.
 
Человек из центрального города страны стоял на самой печальной тамбовской площади в предновогоднюю ночь. Земля и небо — все молчало. Но молчало не как мертвое, а как глубоко затаившееся в теле земли живое. Живое, у которого вырван язык и сломлена воля, но сердце продолжает биться, и этот стук, сердечная азбука Морзе, говорил вместо языка. Аз есмь… аз есмь… аз есмь… И говорила так громко, что и небу было слышно и страшно становилось.

«Вот вы где… — понял человек из главного города страны. — Вот вы где спрятались. Вас земля забрала вместе с кровью и кос-точками и в себе спрятала. До времени… Никакое зло до вас больше не доберется. Земля вас в обиду не даст. Доб-рая наша земля… Она все стерпит, все выдержит, всю боль снимет. Она всех приняла и примирила. Она от века хоронит мертвое и рождает живое, пока свет в небе не померкнет. Она свое дело знает. Только она вас никогда не предаст».
 
На следующее утро приезжий отправился с тамбовского вокзала на юг губернии, в город Уварово. В июне 22-го года в это же самое Уварово отправлялся спецотряд Михаила Покалюхина, начальника тамбовского отдела по борьбе с бандитизмом. С разницей почти в сто лет, но с одной целью. Чекисты ехали ликвидировать Александра Антонова. По оперативным данным, он скрывался в селе Нижний Шибряй, что в пяти верстах от Уварово. А человек из центрального города страны ехал посмотреть на место его гибели.
Отряд чекистов ехал на старом «опеле» и все время боялся заглохнуть по дороге, что не раз уже случалось.
 
Приезжий ехал на электричке с одним-единственным вагоном. И с жадностью смотрел на белые тамбовские поля. Словно надеялся, что они расскажут ему про войну.
 
Покалюхин с отрядом остановился на ночлег в селе Перевоз. Нижний Шибряй находился на другой стороне реки Вороны. Утром под видом бригады плотников-отходников, спрятав оружие в заплечных мешках, они появились на улицах Шибряя…
 
Приезжий вышел в Уварово, поймал такси и попросил довезти его до нижнешибряйской средней школы. В ней был музей крестьянского восстания.
 
Покалюхин почти достоверно знал, где прячется Александр Антонов с младшим братом Дмитрием. В доме некой Натальи Касатоновой. Последняя находилась в близких отношениях с Александром Степановичем и, как потом оказалось, ждала от него ребенка. Сам чекист плохо знал в лицо Антонова, он встречался с ним мельком, в Кирсанове, в 1919 году. Но в его группе было несколько бывших антоновцев, перешедших на сторону красных после разгрома восстания. Они окружили дом Касатоновой. Все очень боялись Антонова. Он десятки раз невредимым уходил от погонь.
 
Приезжий слушал рассказ руководительницы школьного музея. В маленькой комнатке было тесно от собранных экспонатов. Старые крестьянские вещи, фотографии, книги, газеты, письма…
 
— Вы сами как к Антонову относитесь? — спрашивала учительница.
 
— Неоднозначно, — отвечал приезжий.
 
— И в народе так же, — соглашалась женщина. — Из Москвы приезжают, крест на месте гибели ставят. А кто-то из наших крест этот валит.
 
«И здесь то же самое, — подумал приезжий. — Всем больно. Никак не договоримся».
 
— Вы отведете меня туда?


 
Покалюхин расставил посты вокруг дома, а сам зашел внутрь и постучал в дверь одной из комнат. В ответ раздались два выстрела… Чекисты бросили в окно единственную бывшую у них гранату. Но она ударилась о ставню и выкатилась на улицу. Взрыв никому не причинил вреда. Тогда Покалюхин приказал поджечь соломенную крышу дома. Когда крыша загорелась и начала рушиться, братья Антоновы выскочили на улицу, стреляя с двух рук. Им удалось перемахнуть через забор на двор дома мельника. В одних шерстяных носках они бежали к реке и лесу. Но и там предусмотрительный Покалюхин оставил вооруженный пост. У старой крестьянской риги две пули настигли братьев, и они упали в траву одновременно. Еще полчаса чекисты не решались подойти к месту, боясь, что Антоновы только притворяются. Но братья были мертвы. Они не добежали до леса пятидесяти шагов.
 
Учительница вывела приезжего через свой двор на поле. Там под снегом лежал камень с плитой и надписью, что на этом месте ушли в бессмертие руководитель крестьянского восстания и его брат…
 
— А старую ригу разобрали только в этом году, осенью, — сообщила она.
 
— Зачем?
 
— Новому хозяину не нравилось, что люди ходят и выспрашивают. Он не хотел, чтобы паломничество устраивали. Вот и решил стереть ее с лица земли.
 
«Мы любим не тех и ненавидим не тех. А земля все терпит, — думал человек из центрального города страны. — Всю боль, и кровь, и все страдание, и смерть она в себе хранит. И ничего не пропадает зря. Рано или поздно все ушедшее вернется… Если опомнимся — любовью. Если не опомнимся — судить нас. Земля нам отомстит… если не опомнимся…»
 
Он стоял по колено в снегу и боялся пошевельнуться. Земля спала под тяжестью белого овчинного полушубка. И ему казалось, что если сейчас зарыться в снег, приникнуть к земле и прижаться к ней телом, сердцем, губами, то полушубок согреет и его самого.
 
«Что делать, чтобы вернуть себе и им память? Плакать. От слез оживает совесть. И поминать. Каждого по имени… Сеять слезы в землю. Чтобы и она ожила.

Напоим землю и пожнем радость. Как это произойдет, не знаю. Но это единственная надежда…»  


Колонка Александра Рохлина опубликована в журнале "Русский пионер" №88. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
88 «Русский пионер» №88
(Февраль ‘2019 — Февраль 2019)
Тема: воля
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое