Классный журнал

Сергей Петров Сергей
Петров

С большой буквы «а»

25 февраля 2019 09:03
Писатель Сергей Петров знает, о чем говорит, в который раз. Повидал волю с обеих сторон тюремной стены. Это когда следователем был. А писателем когда стал, пошел еще дальше — написал книгу про Бакунина, да так написал, что стало ясно: абсолютная воля — это анархия. А все, что не анархия, — так, баловство, ножичек с лезвием нетвердого металла.


Я лишал воли людей, я написал книгу о Бакунине. И поэтому про волю я знаю все.

Воля — больше, чем свобода. Воля — непоколебимая вера в свою правоту и бой всем догматам, даже тем, без которых никак.
 
Помню, мне сказали: сербские монахи курят табак. Я удивился. Балканы — они самые курящие, понятно. Пляжи, кафаны, рестораны… Но чтобы монахи — и табак? Разве такое возможно? Ведь это грех, очень похоже на грех.
 
Оказалось, что нет. Похоже, но не такой уж грех. Недавно мне попалась в руки книга югославского писателя Иво Андрича «Мост на Дрине». Один из главных героев, православный священник, дымил чуть ли не через страницу, и вовсе не ладаном. Вполне положительный, кстати, уравновешенный и мудрый герой.
 
На ночном столе у Бакунина табаку тоже было предостаточно. Целые стога. И колодец стакана крепкого чая. Для анархиста табак не грех, чай — тем более. Но если священник Андрича исповедовал старую человеческую волю, выуживая из неволи церковных книг, то Бакунин — больше, чем священник, Апостол воли — создавал совершенно новую.
 
Горела свеча, и дымился чай. Сгорбившийся, но огромный, сам как стог, он сидел и упорно скрипел пером, не выпуская самокрутки из зубов. «Борьба за волю стихийна, — выводил он, — это борьба без начальников, борьба от народного сердца…»
 
«Как же так, господин Бакунин, бороться за волю без руководящего начала?» — злопыхали «коллеги по цеху» Энгельс и Маркс.
 
«А вот так! — гордо ответствовал он. — Только так! И если по-другому, то это — не воля, что-то другое, это уже ваш коммунизм…»
 
Воля — утопическая чистота намерений. Воля — Анархия с большой буквы «а».
 
…Пылит степной шлях. Реют, хрустят на ветру черные знамена. Свобода или смерть! Хлеб и воля! Влитый в седло батько Махно, папаха сдвинута на брови, длинные волосы падают на плечи из-под папахи. Вот-вот улыбка сменится звериным оскалом, и, выхватив шашку из ножен, он бросит в бой своих парней. Они ринутся без оглядки, как завещал Бакунин, стихийно, ведь Махно для них не просто батько. Он — воплощение воли каждого из них.
Путь к воле тернист. Много на этом пути предательства, целые кущи. И предают подчас самые близкие. Предают и используют.
 
Доверившись молодому Сергею Нечаеву, Бакунин и не предполагал, что тот попытается подмять его идеи под себя. Подмять и извратить, превратившись из милого «тигренка революции» в обычного садиста, убившего несчастного студента Иванова, что имел неосторожность однажды ему возразить.
 
И Махно предадут. Предадут и разгромят те, кто так удачно использовал его услуги по борьбе с немцами, деникинцами и врангелевцами, — союзники, большевики.
 
…Воля слабее неволи. Как бы она там, в неволе, ни культивировалась. Никто из заключенных не говорит «свобода», несмотря на тексты приговоров («столько-то лет лишения свободы») и на плакат «На свободу — с чистой совестью». Только — «воля», «на волю», «с воли». Ради нее, всего лишь одного глотка ее, они способны на самые идиотские поступки.
 
Вечером дело было. Дежурным следователем я выехал на место преступления. Самое распространенное в девяностые преступление — кража. Обыкновенная квартирная кража. Проникли через форточку, украли, вынесли через дверь. «Глухарь». Но с перспективой. На дверце шкафа удалось обнаружить четкие отпечатки пальцев, узор к узору.
 
Отпечатки прокрутились через все возможные картотеки, и выяснилось, что кражу совершил чудак, находившийся в момент ее совершения… в исправительно-трудовой колонии.
 
Как так — колонии? Я, достаточное время проработавший в органах, мог поверить во что угодно, но только не в проход сквозь стены с решетками.
 
А все оказалось до банальности просто. Тот попал в колонию за серию краж, и одна из них, на беду чудака, была совершена в доме у человека, который являлся чуть ли не начальником этой самой колонии.
 
Для «чуть ли не начальника» прием такого постояльца был больше чем сюрпризом. Попался, голубчик? На сколько там ты меня обворовал? Придется отрабатывать!
И он выпускал его, чудака, пусть в сопровождении оперов, но все же выпускал на волю! Чудак вдыхал ее воздух полной грудью, обносил новые хаты и возвращался в свою, с решетками. Кто наводил? Не важно. Может, бывшие подельники, может, «зоновские» опера. Чудак воровал, опера реализовывали. «Чуть ли не начальник» с лихвой возмещал свой материальный ущерб.
 
Ты воруй, парень, хорошо воруй. А я перед судьей замолвлю словечко, договорюсь, выйдешь досрочно.
 
Поверил ли ему чудак, несчастный узник? Скорее, не поверил. Просто выйти из мрака камеры на солнечный свет и выйти в любимое дело — дорогого стоит. Воля — великая иллюзия.
 
Примерно в то же время два добрых молодца (работники той же исправительно-трудовой колонии, один из них — мой одноклассник) вышли «из расположения» и отправились в кабак. Не помню, что они отмечали, скорее всего — ничего. Просто решили выпить не в тюремно-служебном кабинете, а на воле.
 
Нарезались молодцы стремительно и основательно. До такой степени, что достали из карманов ножи. Интересные такие ножички, узорчатые рукоятки, сверкающая сталь, финками называются. Мастерят их понятно кто. Их мастерят «подопечные», зэки, по возможности тайно и совершенно качественно.
 
Потрясая финками над головами, бравые офицеры с грохотом водрузили на стол мощные свои ладони. А затем устроили пляски клинков между пальцами. Точно так, как это делали варвары-даки в одноименном фильме. Даки, правда, на пнях свое искусство демонстрировали, а тут — стол, на глазах у бармена.
 
Столь циничную порчу имущества тот вынести не смог. Внутренне обливаясь кровью, бармен вызвал наряд ППС, и через полчаса задержанные едва не обливались слезами в моем кабинете.
 
…Наряд тем временем вовсю ликовал в дежурной части. К ликованию подключился начальник райотдела. Он заглянул в «дежурку» по традиции, перед отъездом домой, а тут — такой подарочек! Два факта ношения холодного оружия! Две «палки»! Еще бы не возликовать.
 
Но я не ликовал. Как я мог разделить этот ведомственный восторг, когда мой одноклассник едва не плакал? Я, которому судьба спустя двадцать лет доверит написать книгу о главном анархисте планеты, как я мог разделять торжество системы?
 
Я знал, что далеко не каждому ножу суждено стать «холодняком». Что «холодняк» должен обладать целым букетом признаков: прочная рукоятка, кровосток, устойчивость клинка, толщина лезвия и т.д.
 
— Вова, — спросил я у эксперта, — может, это… не холодное оружие?
 
Эксперт воспринял мой вопрос верно. Он посмотрел в пьяные очи задержанных и веско произнес:
— Звоните коллегам. И чтобы через три часа у меня на столе лежали точно такие же ножи. Но металл у клинка должен быть…
 
— Мы поняли! — хором ответили задержанные. — Зэки всё сделают!
 
…На следующее утро начальник райотдела напоминал разбушевавшегося Циклопа. Кабинетная его пещера сотрясалась от ора.
 
— Как ты посмел не возбудить уголовное дело?! Я же всем доложил! А ты?! Тебе плевать на наши показатели? Это вредительство!!!
 
Я говорил, что не плевать, что не вредительство, что все это очень важно и я болею за показатели сердцем, но криминалистика — наука точная, а против науки не попрешь.
 
— Сюда мне эксперта! — взревел начальник. — И ножи сюда!
 
Он долго смотрел то в бумаги, то на ножи. Смотрел и недоумевал. А мы с экспертом, еле сдерживая смех, слушали его рассеянное бормотанье:
— Черт. Мягкий металл серого цвета… толщина лезвия не соответствует… не является холодным оружием… как же так… Мягкий металл… Был вроде твердым вчера вечером… Я же доложил…
 
Начальник взялся кончиками пальцев за клинок и без усилий согнул. Потом о чем-то подумал и согнул в другую сторону. Потом — еще и еще. Клинок сгибался свободно и даже грациозно. Он напоминал балерину, что кланяется во все концы благодарного зала. Не хватало только аплодисментов.
 
— Черт…
 
…Да, та еще чертовщина. Воля — расчет на человеческую глупость. Не будет чьей-то глупости, чьего-то обмана — и воли тоже не будет. Итог? Спасенные забывают о воле. Как и мой одноклассник забыл. И о ней, и о том, кто ему эту волю дал.
 
Обманчивая и иллюзорная, незаконная и неблагодарная, продаваемая и притесняемая что либеральной, что авторитарной стороной, «минусов» больше «плюсов», она… живее всех живых.
 
Почему? Потому что воля — непоколебимая вера. Потому что живы столетней с лишним давности слова Бакунина: на сто человек революционеров девяносто девять подлецов, но это не повод смириться. Просто наше время еще не пришло, — так писал Бакунин.
 
И как бы ни спекулировали волей сегодня, как бы ее ни дискредитировали, у меня есть то, что позволит не разочароваться в ней никогда. Это бакунинский и монашеский сербский табак, финка с алюминиевым клинком и черные знамена махновцев. А еще — красные лампасы верхнедонского восстания. И желтые жилеты французских товарищей, пожалуй.  


Колонка Сергея Петрова опубликована в журнале "Русский пионер" №88. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
88 «Русский пионер» №88
(Февраль ‘2019 — Февраль 2019)
Тема: воля
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям