Классный журнал

Сергей Гармаш Сергей
Гармаш

Дверь, которую никто не видит

21 декабря 2018 12:19
Актер Сергей Гармаш прошел с Галиной Волчек такой путь, что любой бы позавидовал. И столько всего было на этом пути, что давно уже нет ясности, где тут театр, где тут жизнь. И чей театр. И о таком на самом деле можно только мечтать. И главное — спасибо за прямоту. И еще раз спасибо.


Этим летом перед очередным показом, который студенты-выпускники разных театральных вузов устраивают для театра, Галина Борисовна сказала им: мы монологи не слушаем. Это не какое-то нежелание, она всегда объясняет, что для нее крайне важно увидеть, как артист владеет процессом, как он слушает партнера, как взаимодействует с ним.
 
Так было и со мной, когда я пришел после Школы-студии МХАТ в театр «Современник». За столом сидели Галина Борисовна, Валерий Фокин, Игорь Кваша и Валентин Гафт. Мы показали отрывок, и Волчек спросила меня:
— У вас есть что-то еще показать?
 
Я сказал:
— У меня есть монолог.
 
— Нет, мы монологи не слушаем.
 
Но так случилось, что я стал исключением из правил. На фразе «мы монологи не слушаем» мой показ должен был быть закончен. Я направился к выходу из аудитории, мне оставался всего один шаг до двери, и в эту секунду Фокин спросил:
— А что за монолог?
 
— Достоевский. «Братья Карамазовы».
 
Они чуть-чуть посовещались.
 
— Ну, читайте.
 
Я лишь попросил разрешения переодеть рубаху — на мне была косоворотка, я надел белую и стал читать этот монолог. Тот момент на самом деле является, наверное, одним из самых счастливых моих моментов пребывания на сцене — это же тоже в каком-то смысле была сцена. Потому что показ есть показ, на нем нужно успеть посмотреть всех, а это значит, что в любой момент могут остановить, когда насчет тебя все становится понятно. Но у меня внутри тогда произошел какой-то взрыв адреналина, я получил какой-то чудесный допинг: читаю и понимаю, сколько я уже читаю, а они сидят вчетвером и меня не останавливают. Это было такое серьезное исключение из правил — я дочитал до конца. А монолог у меня был двадцать две минуты. Это показ как минимум трех отрывков.
После этого я уехал в Литву на свой первый в жизни съемочный день, прямо в эту же ночь.
Когда вернулся в Москву, первым делом позвонил кому-то из однокурсников — результатов показа же не знал. Мне сказали: «Иди в “Современник” — там тебя ждут».
 
Вчетвером с однокурсниками мы пришли в кабинет Галины Борисовны. Это была очень короткая встреча. Помню, что она сказала:
— Мы вас берем. Вы нас убедили.
 
И еще предупредила, что в стенах этого театра мы очень скоро почувствуем себя близкими друг другу и что нужно быть готовыми к тому, что быстро получим работу и вольемся в общественную деятельность. И действительно, мой дебют в «Современнике» был не на сцене, а в каком-то капустнике.
 
В общем, эти годы, которые я прожил в театре, я поделил бы на две такие большие главы: одна называлась бы «Театр», а вторая — «Жизнь». И ни одна глава, ни другая, слава богу, пока не закончились, так и идут параллельно. Потому что наши с Галиной Борисовной человеческие, родственные даже взаимоотношения и взаимоотношения творческие сплетены уже до такой степени, что непонятно, где заканчивается «Театр» и начинается «Жизнь».
 
Я, например, считаю, что мое обучение, моя Школа-студия МХАТ продолжаются в «Современнике» и сегодня. Ведь когда в голову приходит мысль, что всему научился, — в эту минуту, значит, ты и закончился, нужно прекратить заниматься тем, чем ты занимаешься. Рядом со мной были Гафт, Кваша, Толмачева, Дорошина — они все в какой-то степени мои учителя, но главным учителем была и остается Галина Борисовна. Она никогда не учит напрямую, но просто существуя рядом с ней в жизни — на гастролях, на репетициях, в повседневной жизни, видя, как она ставит спектакли, как руководит театром, как решает какие-то вопросы, — я учусь. Те вещи, которые я от нее перенимаю, становятся частью моей кухни, неким способом существования.
 
Бывали такие моменты, когда я, скажем так, не всегда правильно себя вел. У меня были проблемы дисциплинарного порядка и, что там говорить, были проблемы с алкоголем — я не очень правильно с ним взаимодействовал. Да и мало ли…
 
И вот я заходил к ней в кабинет — она меня вызывала, и я сидел совсем не у главного режиссера. Вот совсем. В этот момент она была как мать, как друг. С невероятным талантом она мне приводила примеры других людей, которые становились на неправильный путь, и как ломалась их история, и ломалась раз и навсегда… Никогда эти беседы не были длительными и никогда не были эмоциональными. Какие-то тихие.
Она ведь пронизана вся режиссурой насквозь, в хорошем смысле: разговаривает по-режиссерски, одевается по-режиссерски, ест по-режиссерски, заказывает в ресторане по-режиссерски. И поэтому в этих беседах тоже была своего рода режиссура, она умела найти такую правильную интонацию, что я ее слышал. Конечно, я слушал и свою маму, отца и жену, семью. Но Галина Борисовна в очень большой степени повлияла на меня, очень сильно воспитала в этом смысле.
 
Вновь приходящим в театр первое время Галина Борисовна может казаться очень строгой, в чем-то даже жесткой, властной. Мне тоже так сначала казалось. Но сейчас я точно могу сказать, что это не так. У нее всегда была своя замечательная педагогическая методика общения с актерами. Приходят к нам, например, молодые актеры, и в первой же беседе — не важно, будь это вся труппа или какая-то ее часть — Волчек умеет так сократить дистанцию и расположить к себе, что они могут с ней пошутить, рассказать какую-то очень личностную историю. Как Галина Борисовна это делает, не очень понимаю, но я, например, допускал с Волчек достаточно острые шутки.
 
Найти общий язык с сегодняшней молодежью, которая, казалось бы, находится на большом расстоянии и разделена всевозможными новыми технологиями, новой модой, новыми видениями, — это, конечно, совершенно потрясающий дар. Слово «Современник» в высшей степени сочетается с Волчек и до сих пор. Еще я знаю, что она принимает близко к сердцу все сложные жизненные, семейные ситуации, происходящие с нашими актерами — не важно, пришли они в театр полтора года назад или прожили здесь тридцать лет. Абсолютно одинаковая степень участия, без избирательности.
 
А еще она невероятно открыта к юмору. Когда-то мы с Володей Машковым сносили ее дом. Это розыгрыш был такой… Мы ее довели просто до какого-то повышения давления! А она после того, как поняла, что это розыгрыш, заявила нам: «Я вам ставлю, негодяям, обоим пятерки за актерское мастерство!»
 
Но должен сказать, что при этом наши взаимоотношения не всегда были ровными и гладкими. Я думаю, что это даже хорошо, правильно. Настоящие взаимоотношения, настоящая история дружбы, товарищества, сотрудничества всегда должна быть пронизана какой-то драматургической линией, не все должно быть просто.
 
Были моменты, когда съемки в кино мешали репетиционному процессу. В итоге все мои отъезды и отлучки привели к серьезному конфликту между нами — получилось так, что в какой-то момент Галина Борисовна меня не отпустила, а я все же уехал. Она взяла другого актера и с ним выпустила спектакль. Тут наступил достаточно длительный, около двух лет, период, который я бы назвал холодным временем между нами. Но у нее была совершенно заслуженная обида. Мне нужно было, когда я уже закончил съемки, подойти и попросить разрешения участвовать в спектак-ле — я этого не сделал в силу собственных амбиций: тогда мне казалось, что я ничего такого не совершил и что я прав. Сейчас я так не думаю.
 
Но даже в самые холодные наши времена, когда между нами пробегала очень-очень черная кошка, она всегда оставалась предельно честна в профессии. Например, я репетирую в спектакле у другого режиссера. Приходит Галина Борисовна. А я знаю, какое у нее настроение после моего одного поступка, как она расстроена. Она смотрит прогон «Еще раз о голом короле», а это был первый, очень сырой прогон, и делает всем замечания. А я получаю комплимент. Потому что если я этого, по ее мнению, заслуживаю, то она так и говорит, хотя весь театр знает, что случилось до этого. И как же это невероятно приятно! Не то, что тебя хвалят, а что правда ей дороже всего.
 
Или другой случай. Я назначен на главную роль в спектакле, но так случилось, что задерживаюсь на съемках. Уже назначены репетиции, на первую я не являюсь. Приезжаю, она устраивает мне дикий разнос. Я пытаюсь оправдаться: ну Галина Борисовна, вот послушайте, ну понимаете, какая ситуация, оставалось два дня съемок, это черт знает где, Ростовская область, у вас сын продюсер, вот спросите у него — так бывает… И я сижу у нее в кабинете, крещусь перед ней и говорю: все, я свободен как белый лист, я все освободил. Да, опоздал на два дня, но мы сейчас возьмемся, время у нас есть, все успеем.
 
Она говорит: хорошо, иди работай. И буквально на следующий день раздается звонок Никиты Сергеевича Михалкова:
— Здорово, старичок.
 
— Здравствуйте, Никита Сергеевич.
 
— А помнишь наш разговор летом?
 
Я просто холодею, говорю:
— Да, я помню.
 
А разговор был очень конкретный. Никита Сергеевич сказал:
— Я буду снимать картину «Двенадцать», и у тебя там будет большая роль.
 
Он говорит:
— Ну мы запускаемся, старичок.
 
— Никита Сергеевич, подождите! Как вы запускаетесь? Вы же говорили, конец февраля!
 
— Нет-нет-нет, старичок, ты позабыл. Какой февраль? У нас запуск вот, в конце декабря. Там сценарий тебе повезли.
 
А я тогда уже понимал, какая у меня будет роль. И тут еще получаю сценарий — у меня голову уносит от него, я сижу и думаю: «Боже мой! Я же сидел за столом и крестился». Первая мысль: «Я закошу». Но потом думаю: «Как закосить? Попрошу второй состав… Но Волчек категорически не любит вторые составы! Она этого не допустит. Значит, скандал. А если сниматься у Михалкова, не сказав, — это откровенный обман. Но дико же не хочется терять эту роль… Что делать? Что?!»
 
Совершенный тупик. По-хорошему нужно отказываться от Михалкова. Жалко невероятно. И вдруг я понимаю, что выход может быть только один. Я захожу в кабинет к Волчек:
— Галина Борисовна, мне нужно поговорить. Послушайте, я вам даю честное слово, правда, такого два раза в жизни не бывает. У меня не было такой роли в кино. Я понимаю, что я не обделен ролями, но…
 
Она говорит:
— И что? Как ты себе это представляешь?
 
И я обещаю:
— Ну, во-первых, сейчас есть еще время. Я поговорил с режиссером спектакля. Михалков сказал, он снимет все одним блоком за сорок дней, и я просто извернусь, я договорюсь с Яковлевой, что буду с ней репетировать в любое свободное время, ночью, я все сделаю. Я вам даю слово, что мы выпустим спектакль.
 
Она сидит, молча смотрит на меня. Она понимает. И говорит:
— Да.
 
То есть на самом деле мало кто знает, но роль в «Двенадцати» — это подарок не только Михалкова, это подарок и Волчек. В равной степени.
 
Мне посчастливилось, в «Современнике» мне всегда удавалось совмещать театр и кино. Волчек же в этом смысле принесла себя в жертву. У нее было огромное количество приглашений в кино, на которые она не соглашалась, понимая, что если уж заниматься руководством театром, то нужно отдавать себя полностью, от начала до конца. Она замечательная актриса, которая сыграла в своей жизни десять процентов от того, что могла бы. Но, несмотря на это, ее жизнь в театре, безусловно, можно назвать счастливой. Она здесь шестьдесят с лишним лет, и это счастье подтвержденное, доказанное ее работами и тем, каким является «Современник» сегодня, какими являются его молодая и старшая труппы, доказано зрителями.
 
Но какое же это трудное счастье! Для того чтобы обладать им и прожить такую историю, господи, сколько же ей пришлось вытерпеть! Были моменты, когда люди предавали эту территорию, а потом пытались на нее вернуться. Прощала ли она? Да, прощала. Она абсолютно способна к этому прощению. Сколько раз ей было больно: кто-то уходил очень красиво и оправданно, кто-то некрасиво, какие-то спектакли не сразу выходили…
 
Был в истории театра такой момент, совершенно потрясающий: накануне нашего пятидесятилетия нужно было делать спектакль. Выбор пал на «Пять вечеров». Мало кто знает, но, когда оставалось ровно две недели до юбилея, режиссер опустил руки и прямо так открыто сказал: «А у меня не получилось». За две недели до выпуска спектакля не было. Идея, которую он принес и которая на словах была убедительной, в процессе репетиций такой не стала. И Волчек сделала этот спектакль сама. Сделала и не убрала его фамилию.
 
Что такое режиссер Галина Борисовна? Если бы мне надо было написать эпикриз, как были сделаны все мои роли с ней, я бы, наверное, в первую очередь вспомнил ее глаза. Она может говорить любой текст, но глаза ее, энергетика — они всегда показывали мне того человека, которого я должен был играть, — был ли это Миша из «Мурлин Мурло» или Ильин из «Пяти вечеров».
 
Когда она начинает с актером работу над ролью, всегда включает в нее личностное. Ее режиссерская фантазия состоит из очень конкретных и точных вещей. Помню, на репетиции к спектаклю «Мурлин Мурло» я лежал на постели и должен был произносить текст, а рядом сидела Яковлева и молчала. Вдруг Галина Борисовна мне говорит:
— Погладь ее ногой.
 
Я говорю:
— Ну как это — погладить ногой, Галина Борисовна?
 
— Ну, ногой погладь. Погладь ее просто. Как будто бы рукой.
 
Я что-то пытаюсь сделать, она мне говорит:
— Нет. Не так.
 
И дальше рассказывает мне эпизод, как в молодости они где-то были на гастролях, и Евстигнеев в дикую какую-то жару заболел, лежал в номере на кровати весь в поту, с температурой, и кто-то вошел в номер и спросил сигареты. А он, оттого что у него было такое состояние, ногой показал: «Вон, — говорит, — возьми на столе». И когда она рассказала мне этот эпизод, я моментально себе это представил и понял, чего она хочет. Моментально получилось.
 
Я всегда был восхищен ее невероятной библиотекой каких-то историй — смешных, печальных, неожиданных, порой невероятных. Мы обычно называем их актерскими байками, но во всех ее случаях есть театр, есть драматургический момент. Она нанизывает их, как когда-то чеки на одну и ту же шпильку. И эта история с Евстигнеевым, казалось бы, очень даже бытовая, а нет. Вот это вот «показать ногой» — это было частью характера Евстигнеева. У него же вообще была такая очень необычная пластика.
Для Галины Борисовны самое главное, чтобы мы, выходя на сцену, не жалея никаких сил, как она говорит, катапультировали зрителя из его кресла, катапультировали в ту историю, которую мы рассказываем, катапультировали в какие-то новые мысли, новое сознание и чтобы мы абсолютно исповедовали название «Современник» и исповедовались на сцене. По-настоящему, до самого конца, до самого края.
 
Во мне, я могу сказать, это есть. Я это люблю. У меня никогда не возникало мыслей, что чего-то здесь не хватает. Да, я не играю нового последние, наверное, лет семь. Но я не чувствую дискомфорта. Во-первых, я жду, что оно вот-вот будет, а во-вторых, я здесь уже так прижился… Никогда у меня не было моментов поиска другого пространства. Никогда. При всем при том, что было ли мне здесь когда-то обидно? Да, было и обидно, и непонятно. Был момент, когда я, например, категорически не хотел участвовать в постановке. Ну категорически! Это была постановка не Волчек, другого режиссера, была конфликтная ситуация, и я понимал, что мало того, что я с этим человеком не нахожу общего языка, — я и не хотел его находить, было ужасно. Я понимал, что не смогу Волчек объяснить это словами. Подумал и решил: напишу. Написал огромное письмо, где изложил все свои аргументы, все свои амбиции, достаточно искренне. И попросил разрешения, чтобы меня от спектакля освободили. Помню, только прошел спектакль «Ревизор», Галина Борисовна еще в костюме, тут я возник. Подхожу к ней с конвертом. И вдруг у нее такой напряженный взгляд.
 
— Я вот хотел вам передать…
 
Она видит этот конверт с письмом и говорит:
— Уходишь?
 
— Нет, Галина Борисовна, не ухожу.
 
Спустя день вызывает меня в кабинет и говорит:
— Я понимаю тебя, и многое разделяю, и во многом становлюсь на твою сторону. А теперь послушай меня. Есть моменты, которые называются внутренней дисциплиной и которые нужно проходить. Я понимаю, что тебе будет тяжело, будет неприятно. Как актриса я тебя понимаю. Но как художественный руководитель я тебе говорю: иди и репетируй. Переступи через себя.
 
Я пошел и так сделал. Было тяжело, но пользу понял чуть позже. Поэтому такие слова, как «Волчек» и «компромисс», для меня не монтируются. У нее вместо компромисса иное решение. Она может найти в ситуации дверь, которую никто не видит.
 
Однако при этом Галина Борисовна до сегодняшнего дня сохранила в себе очень много наивного, не побоюсь сказать, детски наивного. Она в чем-то очень ранима, не защищена, но никогда не выставляет это на первый план. В нашей профессии есть первый план и есть второй план, и если твоя роль исполнена правильно, то, безусловно, зритель услышит твой второй план. Он его увидит, и он его почувствует.
 
И как можно за все это отблагодарить Волчек? Мне кажется, единственная благодарность, которую она действительно ждет от нас, и даже не просто ждет, а жаждет и воспитывает, — это совершенно искренняя и неистовая любовь к территории, на которой мы живем.
 
Поэтому Галина Борисовна для меня в первую очередь не главный режиссер и не художественный руководитель. Она — сердце дома «Современник» и кровь этого дома. Иначе не было бы такой длинной истории. 


Колонка Сергея Гармаша опубликована в журнале "Русский пионер" № 87. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
87 «Русский пионер» №87
(Декабрь ‘2018 — Январь 2018)
Тема: дар
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое