Классный журнал

Майк Гелприн Майк
Гелприн

Существо особенное

07 октября 2018 13:03
Рассказ Майка Гелприна
Вышло так, что Ричард Ходжес влюбился. И не в ровню себе, как пристало старшим отпрыскам британских аристократов, а в зауряднейшую белошвейку по имени Эмили. В дочь неотесанного конюха и необразованной цветочницы из бедняцких кварталов лондонского Сохо.
 
Влюбиться, однако, Ричарду показалось мало, так что в один прекрасный день он со своей Эмили взял да и обвенчался. Отца новобрачного, достопочтенного сэра Джона Ходжеса, от этой новости едва не хватил удар. А когда выяснилось, что все-таки не хватил, сэр Джон поступил, как и подобает человеку благородному, ведущему свой род если не от самого короля Артура, то уж точно от одного из рыцарей Круглого стола.
 
На следующее же после свадьбы утро сэр Джон на радость младшим потомкам переписал завещание. Старший же потомок вместе со своей белошвейкой погрузился в запряженный четверкой наемный фургон и с наказом впредь не возвращаться отбыл из отчего дома прочь. В дикую глушь и захолустье. Другими словами, в Корнуолл, где в приятном соседстве со старым кладбищем на краю болота пустовало принадлежащее роду Ходжесов поместье под названием Дубки. Ветхое, невзрачное, неухоженное, славы и дохода не приносящее.
 
Об этих событиях я, впрочем, узнал гораздо позже…
 
Ах да, позвольте представиться: Гарри Толстун, гном. Полагаете, у гномов таких имен не бывает? Вы абсолютно правы. Скажу по секрету: не только имен, но и самих гномов не бывает как таковых. Возможно, конечно, когда-то и были, да все вышли. А скорее всего, мы обычная несуразная выдумка из тех, на которые так горазды люди.
 
Да-да, я уже понял, что необходимо объяснить, откуда же тогда взялся я. Все крайне обыденно: я особенный гном — садовый. И не какой-нибудь там современный фаянсовый болванчик из Китая, а ценное изделие из терракоты, изготовленное полтора века назад в Тюрингии, в мастерской рыжего шваба по имени Филип Грибель. Ручная, между прочим, работа. Так что мне уже, как вы наверняка догадались, полтораста лет, и ничего удивительного — люди уверяют, что гномы живут долго. А что до имени, так Гарри Толстуном меня назвала Дженни, дочь Ричарда и Эмили Ходжесов, белобрысая и голенастая егоза, которой меня подарили на шес-той день рождения.

 
— Видишь ли, дорогая, — оправдывался перед женой Ричард, осадив у калитки недовольную жизнью старую клячу, впряженную в скрипучую телегу с соломой, — детские игрушки нам пока не по карману. А этот, — Ричард разворошил солому и выудил из нее меня, — достался за бесценок — старый лорд Честер преставился, поместье пошло с молотка, и…
 
— Боже, какой урод, — глядя на меня, схватилась за щеки Эмили. — Дорогой, мне кажется, ты совершил большую ошибку. Он испугает нашу малышку.
 
— Это что, пугало? — подскочила к родителям легкая на помине и ничуть не испугавшаяся «малышка». — Ой, какое страшенное. Это мне, да? Мне? Ох! Какое чудесное, замечательное пугало!
 
Что ни говори, люди бывают до изумления глупы и противоречивы, причем вне всякой зависимости от возраста.
 
Ричард Ходжес откашлялся и торжественно заявил:
— Это гном. Он будет охранять сад.
 
— Но у нас же нет сада, — встряла Эмили, с тоской оглядев заросшее бурьяном пространство между рассохшимся крыльцом и покосившейся оградой. — У нас только пни 
от дубков.
 
Ричард смутился.
 
— Сад у нас, может, еще будет, — промямлил он. — Мне вот-вот достанется место мастера на оловянных копях. Мы тогда поднакопим деньжат…
 
— А что он еще умеет? — оборвала несбыточные родительские мечты Дженни.
 
— Да вроде бы больше ничего.
 
Если бы я мог говорить, то непременно сообщил бы Ричарду Ходжесу, какой он болван.
«Садовые гномы умеют приносить счастье, — уверял покупателей рыжий шваб Филип Грибель. — Такое у них, у гномов, хобби».
 
Я, правда, не знал, как буду приносить счастье, но Грибелю верил. А кому, спрашивается, верить, как не собственному создателю?
 
— С днем рождения, милая, — подвел итог Ричард, водрузив меня на постамент в десяти шагах от прохудившейся калитки и приладив мне в руки терракотовую лопату. — Теперь этот гном твой. Как ты его назовешь?
 
Тогда, без малого полтора века назад, я еще не был столь мудр, осторожен и осмотрителен, как сейчас. Поэтому, едва хлопотавшая вокруг меня весь день Дженни наконец улег-лась и в доме задули свечи, я слез с постамента и с энтузиазмом двинулся исследовать свои новые владения.
 
Вскоре энтузиазм заметно усох, потом завял, а затем и вовсе сошел на нет. Ни пруда с кувшинками, ни гиацинтовых грядок, ни розовых кустов, как у покойного лорда Честера, на задворках не оказалось. Не оказалось там даже примитивной беседки, а об оранжерее, садовом дворике и конюшне в Дубках, похоже, и не слыхали. Там, где положено находиться нарядным клумбам, пырей воевал с чертополохом, вместо пруда красовалась крытая досками выгребная яма, а коновязь заменял щелястый сарай с той самой недовольной жизнью старой клячей, на которой я прибыл.
 
Это было ужасно. Это было отвратительно. Я угодил в неволю, в тюрьму. Будь садовые гномы способны перемещаться за пределы ограды, я бы немедленно из этих Дубков удрал. Пускай даже сгинул бы в соседнем болоте — все лучше, чем приносить тут счастье. Да и как, спрашивается, его приносить в столь каторжных условиях?
 
Едва начало светать, я забрался на постамент и, опершись на рукоять лопаты, принялся размышлять, не отвлекаясь ни на щебетание Дженни, ни на жалобы и сетования ее родителей, людей явно непрактичных, небольшого ума и к жизни не приспособленных.
«Садовые гномы — существа обстоятельные, — нахваливал покупателям товар рыжий шваб Филип Грибель. — Им свойственны хозяйственность, рассудительность и терпение».
 
В размышлениях, как и подобает существу обстоятельному, я провел целую неделю. А когда она наконец истекла, со свойственной садовым гномам рассудительностью заключил, что придется хорошо потрудиться. И не кому-нибудь, а именно мне, потому что остальные трудиться были явно не расположены. И не когда-нибудь, а исключительно по ночам. Глупо, скажете вы? Еще как глупо. А все оттого, что с солнечным светом гномы, тролли, орки и кто там еще есть благодаря вашим же, человеческим, суевериям окаменевают. В моем, правда, случае — отерракочиваются.
 
Трудился я, не покладая лопаты, тридцать ночей подряд.
 
— Смотри, дорогой, — однажды обратила мужнее внимание на результаты моих трудов Эмили. — Бурьян, видать, градом побило. Что если ты вскопаешь землю? Мы тогда сможем купить семена и высадить овощи.
 
Копать землю Ричард Ходжес, как и подобает отпрыску древнего аристократического рода, не умел и не собирался.
 
— Дорогая, мне вот-вот достанется место мастера в копях, — привычно обнадежил он жену, — и тогда у нас не будет нужды ничего высаживать.
 
— Боюсь, что это «вот-вот» несколько затянулось, — заметила Эмили.
 
— Ничего. Зато мы любим друг друга.
 
Они продолжали любить друг друга и когда околела недовольная жизнью старая кляча, и когда ветром снесло сарай, и когда обвалился восточный флигель. И даже когда у дома окончательно прохудилась черепичная крыша и отпала нужда таскать ведра из колодца, потому что питьевую воду дождь стал доставлять прямо на стол. Скромные средства, поступающие из столицы от сэра Джона, с каждым годом становились все более скромными, а место мастера в копях — все более вакантным.
 
Раз за разом я погружался в раздумья, и они не приводили ни к чему. До тех пор, пока я не понял, что на этих людей надежды нет. Я не мог принести им счастье, потому что они были счастливы и так. Тогда я бросил ночные труды, надежно установил себя на постаменте и со свойственным садовым гномам терпением стал ждать, когда повзрослеет Дженни.
 
— Дорогой, Дженни стала совсем взрослая, — сказала однажды мужу Эмили. — Нам надо задуматься над тем, как найти ей хорошую пару.
 
— Безусловно, — согласился Ричард. — Это очень важно. Но когда мне достанется место мастера, дело решится само собой — у Дженни от женихов отбоя не будет.
 
Само собой дело, разумеется, не решилось. Но с некоторых пор в поместье зачастил остролицый, тощий и похожий на удивленного бурундука молодой человек по имени Уильям.
 
— Я не люблю его, — заявила родителям ладная белокурая красавица Дженни. — Не люблю. Он скучный, противный, я никогда за него не выйду.
 
— Уильяма ждет прекрасное будущее, — принялся увещевать дочь Ричард. — Его отец человек состоятельный и владеет рыбным промыслом в Сент-Ивсе. Уильям единственный наследник, он мог бы составить тебе отличную партию.
 
— Нет!
 
Уильяма сменил щуплый растрепанный Стивен. Затем появился благообразный, с прилизанными бакенбардами Роберт, вслед за ним — краснолицый здоровяк Чарльз. Дженни отказала им всем.
 
— Она останется старой девой, — обреченно сказал Ричард. — Ей никто не подходит.
 
Она не осталась старой девой. Знаете почему? И вправду, откуда вам знать. Разумеется, это случилось благодаря мне.
 
— Гарри облез, дорогой, — сказала однажды Эмили. — С него сошла краска: неудивительно, если стоять день-деньской под дождем. Давай ты его подкрасишь.
 
С малярной кистью Ричард обращался так же умело, как с лопатой.
 
— Лучше мы его выбросим, — предложил он. — Гарри отстоял тут свое. Охранять сад ему нужды нет, потому что у нас нет сада. А больше он ни на что не пригоден. Решено: избавимся от него.
 
— Ни за что, — решительно заявила Дженни. — Гарри Толстун — мой подарок. Он остается у нас. А маляра я найду.
 
Неделю спустя у нас появился Монтегю, долговязый, длинноволосый и скуластый.
 
— Это что, маляр? — подозрительно осведомился Ричард. — У него не рабочие руки.
 
— Монти не вполне маляр. Он художник, — объяснила Дженни.
 
— Не слишком достойное занятие для мужчины, — неодоб-рительно заметил Ричард. — То ли дело, например, горный мастер. Мне не нравится этот молодчик. Пускай заканчивает поскорее с Гарри и уходит.
 
Монтегю закончил со мной тем же вечером, и я вновь засиял радужными красками. Тогда Монтегю поклонился и ушел. Но той же ночью вернулся.

 
— Мне кажется, на нас кто-то смотрит, милый, — прошептала из зарослей бурьяна Дженни.
 
— Не иначе, это твой гном, — хохотнул Монтегю. — Пускай смотрит. Ему можно — ведь нашей любовью мы, по сути, обязаны ему.
 
Тогда я преодолел свойственную садовым гномам деликатность и стал смотреть. Клянусь, было на что. Я смотрел на это всю ночь и гордился тем, что впервые принес людям счастье. А приносить его, если вы вдруг подзабыли, — мое хобби.
 
Недолгим оно оказалось, счастье Монтегю и Дженни. Месяца не прошло после помолвки, а по проселочной дороге, что стелилась по краю болота и огибала старое кладбище, уже мчался конный.
 
— Война! — крикнул он на скаку. — Война с Германией!
 
С этой войны Монтегю не вернулся. От него остался набор красок, кисть и пол-акра расчищенной от бурьяна земли, которую он так и не успел вскопать. Но еще от него у Дженни остался Роджер.
 
На шестой день рождения Роджер получил от Дженни подарок. Меня.
 
— Гарри Толстун теперь твой гном, малыш, — сказала Дженни. — Береги его: ведь в том, что ты появился на свет, немало его заслуги.
 
— А что он умеет делать? — нахмурился Роджер.
 
— Он умеет охранять сад. Правда, у нас его нет. Вместо сада у нас пни от дубков.
 
— У нас будет сад, — твердо заявил крепкий, смуглый и круг-лолицый Роджер.
 
Двенадцати лет от роду он впервые взял в руки лопату с киркой. За ними — молоток и гвозди. Потом кисть. К тринадцати он выкорчевал пни и сменил у дома крыльцо, к четырнадцати — законопатил стены и перестелил крышу. Пятнадцатый день рождения Роджер встречал в садовой беседке. Она была, конечно, не чета той, в которой считал мух старый лорд Честер, но как по мне — лучше этой беседки на свете не было и быть не могло. От выкрашенного в светлый беж дома к ней вела тропинка, по правую руку от которой цвели тюльпаны, а по левую набирали силу яблоневые саженцы.
 
Я теперь слезал с постамента и спешил на задворки охранять сад каждую ночь. И хотя охранять его было особо не от кого, я чувствовал себя важной персоной при деле. И знаете, мне, пожалуй, такая слабость была вполне простительна — ведь я гном не какой-нибудь там придуманный, а самый настоящий — садовый.
 
Когда Роджеру сравнялось семнадцать, в Лондоне приказал долго жить старый лорд Джон. Как и подобает человеку немыслимо благородных корней, за последние годы он с десяток раз переписал завещание. И нам кое-что досталось. Не бог весть, конечно, но по меркам корнуолльского захолустья сумма весьма значительная.
 
— На эти деньги мальчик сможет поехать в Лондон учиться, — рассуждал Ричард. — На законника или, может быть, на врача. И то и другое — уважаемые, благородные занятия. У мальчика золотые руки? Согласен. Но не пристало потомку нашего рода трудиться каким-нибудь плотником или маляром.
 
— Прекрасная мысль, дорогой, — одобряла осознавшая себя на старости лет аристократкой Эмили. — Мальчик займет подобающее нашей семье положение в обществе.
 
Что ни говори, люди, в отличие от нас, гномов, — редкостные снобы.
 
В Лондон Роджер не поехал. Он вообще никуда не поехал, а к восемнадцати пошел в шахту забойщиком. Через два года директор оловодобывающей компании произвел его в мастера.
 
— Так и должно было случиться, — гордо заявлял кардинально поменявший взгляды на будущее внука Ричард. — Я всегда говорил, что кому-нибудь из нашего рода вот-вот достанется место горного мастера. Теперь мы можем вплотную заняться домом.
 
Ричард и в самом деле занялся домом вплотную, беспощадно терзая советами и распоряжениями дюжину нанятых Роджером каменщиков, плотников, стекольщиков, кровельщиков и маляров. Вопреки усердию главы семейства, за два года Дубки преобразились. Место деревянного ветерана занял двухэтажный каменный особняк. Кирпичная, в человеческий рост, ограда сменила покосившуюся дощатую. Водопровод с канализацией вытеснили колодец и выгребную яму. Бесследно сгинул щелястый сарай, а на его месте возник металлический гараж, приютивший жуткое страшилище, кашляющее, фыркающее и смердящее парами бензина. Но главное — на задворках расцвел сад. Настоящий — с яблонями, цветочными клумбами и оранжереей.
 
— Ну что, Гарри, старина, — взвалил меня на плечо и потащил к новому месту обитания Роджер. — Теперь тебе есть что охранять, не правда ли? — Роджер водрузил меня на постамент рядом с беседкой и придирчиво осмотрел. — Приглядывай тут, чтобы птицы не склевали яблоки.
 
Я мог бы сказать, что приглядывать за птицами всего лишь одна из моих обязанностей, а хобби у меня совсем другое. Но я решил воздержаться от слов: и потому, что не умел издавать звуки, и оттого, что Роджер мне бы все равно не поверил. И совершенно напрасно, поскольку не прошло и пары лет, как я принес ему счастье.
 
Счастье Роджера звали Лиззи, ее родители владели гончарной мастерской в Бодмине. В мастерской изготавливали и чинили настенные украшения, декоративную посуду и прочий малопригодный для человеческой жизни хлам. Туда-то меня Роджер в один прекрасный день и привез.
 
— Это Гарри Толстун, гном, — сообщил он стройной, черноволосой и черноглазой девушке, вышедшей из мастерской нас встречать. — С Гарри случилась беда, взгляните: он повредил левую ногу.
 
— Мне кажется, — осторожно заметила девушка, — этот гном отслужил свое. Вы могли бы заказать у нас набор современных статуэток. Мы…
 
— Гарри не статуэтка, — прервал Роджер. — Дед подарил его моей маме. Мама передарила мне. Так случилось, что мои родители познакомились благодаря этому гному. Он, можно считать, существо особенное.
 
«Садовые гномы — существа особенные, — уламывал покупателей рыжий шваб Филип Грибель. — У них есть хобби — дарить людям счастье. В вопросах счастья они вообще знатоки. Иногда, — Грибель делал при этих словах многозначительную паузу, — у гномов даже открывается дар предвидения».
 
Не иначе как этот самый дар прорезался у меня, когда однажды ночью я гонял оккупировавших яблони ворон и, промахнувшись по самой наглой, саданул себе по ноге лопатой. Воистину мне было чем гордиться.
 
— Романтичная история, — улыбнулась Роджеру черноволосая девушка. — Разумеется, мы этого гнома починим. Надо полагать, вскоре он достанется вашим детям? Меня, кстати, зовут Элизабет, для друзей — Лиззи.
 
Через год Лиззи родила Роджеру Кристофера. В тот самый день, когда новорожденный появился на свет, Роджер купил долю в оловодобывающей компании и из мастера превратился в совладельца. Еще через год Лиззи родила Сюзанну, а потом началась война. Новая война со старым врагом. С Германией.
 
— Гарри Толстун, — сказал, собираясь на войну, Роджер, — теперь ваш гном, дети. Берегите его: в том, что вы есть, немало его заслуги.
 
В отличие от Монтегю, Роджер Ходжес с войны вернулся. Его привезли на черной машине с высокой крышей, она затормозила у ограды, и рослый человек в зеленом с непокрытой головой зашагал от ворот к крыльцу.
 
Роджера положили под крест, он в трех сотнях ярдов от дома и в полусотне от проселка, бегущего вдоль старого кладбища на краю осушенного болота. По соседству под землю легли Ричард и Эмили Ходжес, ну а для меня мало что изменилось — ведь гномы живут долго.
 
Я по-прежнему стоял себе на постаменте посреди сада, вое-вал с воронами и следил, чтобы дети не вытоптали клумбы. И еще ждал того дня, когда смогу принести им счастье, потому что мое хобби — приносить его в дом.
 
— Мама, мне кое-что не нравится, — обратился однажды к Лиззи двадцатидвухлетний Кристофер. — Не понимаю, почему мы живем в месте под названием Дубки. Тем более что никаких дубков в округе нет.
 
— Бабушка Дженни говорила, что когда-то они здесь были, — неуверенно ответила Лиззи.
 
— И что же? — загорячился Кристофер. — Это, по-твоему, уважительная причина? Представь, какой-нибудь девушке придет в голову спросить, откуда я. Мне ответить, что дубок из Дубков? Она же меня засмеет.
 
— В самом деле? И как ее зовут, эту «какую-нибудь»? — проявила смекалку Лиззи.
Смуглый, в отца, Кристофер покраснел.
 
— Маргарет. Мы с ней вместе учились в Кембридже, но потом Мегги поняла, что горное дело не для нее, и вернулась в Корнуолл. Она чудесная девушка, замечательная. Вот увидишь — я пригласил ее к нам в гости на завтра.
 
В этот миг дар предвидения вновь посетил меня. Я вдруг понял, что ничего хорошего от визита этой Мегги ждать не приходится. Хотя бы потому, что я не имел к нему ни малейшего отношения.
 
Она оказалась длинноногой, грудастой и ослепительно рыжей. Она хохотала так, что с яблоневых ветвей в ужасе взлетали вороны. А еще она мечтала о карьере киноактрисы и уверяла, что Рита Хейворд и Одри Хепберн в подметки ей не годятся.
 
— Все дело в деньгах, — жаловалась в садовой беседке Мегги смущенно кивающему Кристоферу. — Чтобы пробиться, нужны большие деньги, а где их, спрашивается, скромной провинциальной девушке взять?
 
— У нас есть средства, — пробормотал в ответ Кристофер, — мы с сестрой унаследовали от отца долю в горнодобывающей компании. Компания приносит стабильный доход, хотя делами сейчас и занимается наемный управляющий. Но через год я окончу Кембридж и займусь ими сам.
 
Мегги закинула ногу на ногу, закурила тонкую дамскую сигарету и сказала небрежно:
— Ты потрясающий мямля, Крис. Ты ведь хочешь со мной переспать?
 
Кристофер зарделся.
 
— Я бы, в общем-то, — пролепетал он. — Ну как бы… Если ты не против…
 
— Я против. Но ты взрослый мальчик и знаешь, что для этого нужно. В общем, если ты надумаешь сделать мне предложение, я отвечу «да». Только поторопись: Корнуолл — изрядная глушь, но и здесь найдутся мужчины со средствами, знающие толк в красивых и талантливых девушках.
 
Она щелчком отправила сигаретный окурок в клумбу с тюльпанами, поднялась и решительно зашагала прочь. Ошеломленный Кристофер долго смотрел ей вслед. Если бы я умел говорить, то наверняка прочитал бы ему отповедь, и не одну. Увы, я не был на это способен. Вместо меня отповеди читали Дженни, Лиззи и Сюзанна. Они не преуспели. Полгода спустя в переименованных в Маргариту Дубках появилась новая хозяйка.
 
Кинозвезды из нее не вышло, если только не считать звездными два-три эпизода в массовке. Зато из нее вышла первоклассная транжира и стерва. Два долгих года Мегги усердно скупала наряды и украшения, затевала семейные склоки, закатывала истерики и путалась с проезжими коммивояжерами. На третий год мое хваленое, свойственное садовым гномам терпение от этих непотребств иссякло. Однажды, когда Мегги возвращалась домой за полночь после свидания с очередным поклонником, я метнул ей вдогонку лопату и не промазал.
 
— Этот твой богомерзкий урод! — наутро кричала на Кристофера Мегги. — Я знаю: это он меня подстерег. До чего же мы дожили — глиняная тварь охотится на собственную хозяйку!
 
Кристофер мог бы возразить, что Мегги мне не хозяйка. Но он был робким и любил ее, а потому возразить не посмел.
 
— Дорогая, ну что такое ты говоришь, — привычно мямлил Кристофер. — Успокойся, пожалуйста. У Гарри Толстуна и в мыслях не было тебе навредить, тем более что у него и мыслей-то никаких нет и быть не может. Взгляни: вон он, Гарри, стоит, где всегда, охраняет сад. Видимо, с дерева попросту упала ветка. Небольшой ушиб, это совсем не страшно.
 
— Ушиб?! — негодовала Мегги. — Да у меня теперь на черепе останется шишка. Значит, так: или ты немедленно избавляешься от этого урода, или ноги моей здесь больше не будет.
 
От меня избавились. Я больше не мог приносить людям счас-тье, потому что стоял в пыльном углу на чердаке. В соседстве с оставшейся от издохшей клячи сбруей и грудой вышедших из моды и отправленных Мегги в отставку жакетов, блузок и платьев.
 
Я стоял и стоял в углу, день за днем, месяц за месяцем, год за годом, лишь изредка слезая с постамента, чтобы размять терракотовые ноги и поглазеть в чердачное окно. Оно было круг-лым, изнутри затянутым паутиной, а снаружи замаранным следами вороньей жизнедеятельности. Мне было немного стыдно, так, будто я подглядывал в замочную скважину. И тем не менее я в это окно глазел. И потому, что прикипел душой к поместью Маргарита и его обитателям, и потому, что все еще надеялся когда-нибудь принести им счастье, хотя и не шибко верил, что мне это удастся.
 
Я видел, как несли на кладбище старую Дженни. Видел, как запойно пьет Кристофер, заметно сдавший и опустившийся после того, как от него сбежала рыжая стерва Мегги. Видел, как год за годом стареет так и не вышедшая замуж Сюзанна. И горевал оттого, что в саду не бегают больше дети.
 
Так продолжалось до тех пор, пока однажды утром старая Лиззи не обнаружила у ворот в каменной ограде перетянутый голубой лентой сверток. Звуки, которые издавало замотанное в него существо, были настолько пронзительны, что, пробившись через чердачное окно, заставили меня спрыгнуть с постамента, сорвать паутину и приникнуть к стеклу.
 
Так у нас появился Бенедикт, хотя что подкидыша зовут именно Бенедикт, я узнал, лишь когда ему сравнялось шесть лет и у ворот затормозил крытый тентом фургон. Я смотрел, как из фургона одну за другой извлекают громоздкие коробки, как их распаковывают, и мне было скверно на душе, так скверно, как только может быть на душе у отслужившей свое вещи, покрытой сколами и трещинами, с выцветшей облупившейся краской.
 
Из коробок извлекли гномов. Садовых гномов, шесть штук. Это были нелепые и несуразные безделки в красных колпаках, с умильными гримасами, застывшими на глуповатых физиономиях.
 
Я не стал смотреть, как этих шестерых несли в сад. Я забрался на постамент и попытался забыться, чтобы хоть как-нибудь унять невесть откуда взявшуюся мучительную боль в терракотовом нутре. Я стоял на постаменте, глушил в себе эту боль и думал, что, наверное, так умирают гномы. А потом чердачная дверь вдруг отворилась, и я пришел в себя.

 
— У нас есть еще один гном, Бенни, сынок, — сказала протиснувшаяся в дверь Сюзанна вихрастому и веснушчатому мальчугану. — Сорок лет назад нам с Кристофером его подарил твой дед, собираясь на войну. Этого гнома зовут Гарри Толстун, вот, взгляни.
 
— Он совсем старый, — растерянно проговорил мальчуган. — И совсем не похож на тех, других. Мне кажется даже…
 
— Что кажется, сынок?
 
Бенни пригладил вихры и сказал решительно:
— Мне кажется, он особенный. Давай отнесем Гарри в сад, мама. Пускай он командует остальными.
 
Так я снова занял свое место, рядом с беседкой, под яблонями. Правда, командовать мне оказалось некем — шестеро новых гномов были попросту сошедшими с конвейера декоративными украшениями, заурядными и бездушными изделиями made in China.
Поэтому я вновь в одиночку охранял сад, поправлял по ночам клумбы, воевал с воронами и ждал, когда настанет час принести людям счастье.
 
Когда Бенедикту исполнилось двадцать два, оловодобывающая компания прогорела.
 
— Нам не выплыть, мама, — понуро сказал Бенедикт Сюзанне. — До банкротства остался месяц-другой, Маргариту придется продать, чтобы покрыть долги.
 
К нам снова, как было когда-то при Мегги, зачастили коммивояжеры, правда, теперь они назывались агентами по купле-продаже недвижимости. Агенты приводили с собой покупателей, которые дотошно осматривали дом, а потом праздно шатались по саду, жалуясь на инфляцию и дороговизну. В результате покупатели убирались восвояси ни с чем, а обитатели Маргариты с каждым днем становились все более мрачными и унылыми.
 
Так продолжалось до тех пор, пока у нас не появился старичок-нотариус из Труро, в потертом на локтях старомодном сюртуке, пенсне и с видавшей виды тростью.
 
— Позвольте, а это что? — осведомился нотариус, постучав тростью по моему постаменту.
 
— Садовый гном, — пожал плечами Бенедикт. — Мы зовем его Гарри Толстун. Гномов у нас семеро, Гарри из них самый старый.
 
Старичок протер пенсне.
 
— Я видел остальных, — осторожно проговорил он. — Но меня интересует именно этот. Насколько он старый?
 
— Не знаю точно. Это важно?
 
Нотариус стянул с носа пенсне, пристально посмотрел на Бенедикта снизу вверх и сказал:
— Может статься, вы даже не представляете насколько.
 
Я стою на постаменте в бодминском краеведческом музее, под стеклом. Графство Корнуолл выкупило меня за миллион фунтов стерлингов — ровно за ту сумму, которую Бенедикт просил с покупателей за поместье. Я оказался уникальным антикварным изделием, единственным сохранившимся из первой, пробной партии садовых гномов, изготовленных в мастерской рыжего шваба Филипа Грибеля. Другими словами, самым старым и самым ценным из всех садовых гномов на Земле.
 
Мне сто пятьдесят лет, я мудр, осторожен и осмотрителен, как и свойственно лучшему представителю моего народа. Мне есть чем гордиться, хотя и немного грустно оттого, что я уже не садовый гном, а музейный, а значит, счастья в дом больше не принесу. Да и как, спрашивается, его приносить, стоя под стеклом?
 
Меня отреставрировала светловолосая миниатюрная девушка по имени Кэтрин. Она часто беседует со мной, хотя и знает, что я не умею издавать звуки. Я думаю, она, единственная из всех, догадывается, что у меня есть душа. А возможно, догадывается, что кроме души есть и хобби.
 
Когда моему музейному существованию исполнилось шесть лет, Бенедикт пришел навестить меня. Он долго молча стоял передо мной, затем провел ладонью по стеклу.
 
— Спасибо, Гарри, — тихо сказал он. — Знаешь, нам тебя не хватает.
 
— Вам нравится этот гном? — услышал я голос Кэтрин. — Хотите, я расскажу вам его историю?
 
Бенедикт обернулся.
 
— Я знаю его историю. Этот гном раньше принадлежал мне. Но я подумал…
 
Он замолчал. Они с Кэтрин стояли и глядели друг на друга, а я смотрел на них и думал, что вдруг… Что вдруг мне удастся. Еще один раз…
 
— Что вы подумали? — разомкнула наконец губы Кэтрин.
 
— Я… — замялся Бенедикт, — я подумал, что хотел бы выслушать историю Гарри от вас. Может быть, вы согласитесь рассказать мне ее сегодня вечером? 

Рассказ Майка Гелприна опубликован в журнале "Русский пионер" №85. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
85 «Русский пионер» №85
(Октябрь ‘2018 — Октябрь 2018)
Тема: пенсия
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям