Классный журнал

Игорь Мартынов Игорь
Мартынов

В бегах с Наполеоном

17 июля 2018 09:30
Чтобы проиллюстрировать «чемоданное настроение» на историческом материале, шеф-редактор «РП» Игорь Мартынов отправляется на остров Эльба, где десять месяцев сидел на чемоданах в изгнании Наполеон, оставив следы, до сих пор еще какие актуальные.
Наполеон окидывает мой прикид критически:
 
— Месье, футболка еще туда-сюда, но шорты — форменная дичь, ни в какие ворота! При такой их парусности как бы вас не унесло куда подальше, о дьябль Вовер… А то и вовсе снимут с дистанции за эдакое, пардоне муа, санкюлотство…

Сам-то Наполеон вырядился образцово: беговые боксеры с внутренними тайтсами, чтоб не поддувало; бесшовная футболочка, GPS-часы, окуляры — это еще из египетской кампании придумка — и вместо треуголки — бейсболка с литерой N, из-под которой пробивается прядь августейшей седины… Воплощенная решительность, включая фирменную челюсть, которая, по словам графини де Ремюза, была «тяжела и квадратна» и наводила ужас — особенно отчеканенная на монетах.
Как я оказался на этом старте? Не очень-то в форме, без маршрутного листа, даже без регистрации, в окружении не одной сотни поджарых бонапартистов? Ведь, сказать по правде, не бега ради завалялись в командировочном чемодане трусы гавайской тематики — а на всякий случай водных, каких-никаких, процедур… ибо Эльба — остров, что предполагает наличие моря, значит, и риск оказаться в нем эвентуален… Но обстоятельства, и это не впервой, вынуждают мимикрировать под легкоатлета, ибо только эксплицитная мобильность позволяет сойти за своего в эти неустойчивые времена, когда полмира сидит на чемоданах, а другая половина летит, слывет, плывет — короче, катапультируется всеми несусветными способами, уже и трип на смартфоне не кажется ересью, тем более если его хорошенько освятить… Но у «чемоданного» modus vivendi есть свои первопроходцы, застрельщики, пионеры — в этом пантеоне по центру, конечно, Бонапарт, чья колготня всю Европу перепахала, а если б англичане не свинтили на борту шхуны, отчаливающей в Америку, он бы и Новому Свету показал кузькину мать. Классический эпизод в биографии отпетого пассионария — его ссылка, а точнее — внедрение на тишайшую (до него) Эльбу. В 1814 году властелин Европы был услан победившей коалицией владеть островом ничтожной, по имперским меркам, площади, с населением, из которого и полк-то не наскрести тому, для кого «солдаты — это цифры, которыми решаются политические задачи». «Able I was ere I saw Elba» (классический палиндром по случаю, «способен был на всё я до той поры, когда увидел Эльбу»). Со своей-то скоростью он, по идее, должен был сразу сгореть в плотных слоях патриархальной атмосферы — ну или выжечь остров, как он до того без сантиментов выжигал чужие и свои армии. Парадоксальным образом выжили оба экспонента исторического рандеву. Император хоть и продержался на своем isola, в изоляции, всего 10 месяцев, но имперский флаг его и поныне там, развевается над островом — с красной диагональной полосой по белому и с тремя золотыми пчелами, символом наполеоновского рода. Эльбанцы, даром что пара сотен лет минула, по сию пору с безупречной регулярностью устраивают в мае костюмированное чествование высадки Наполеона.

Я прибыл на Эльбу окунуться в торжества, напитаться воскрешенным цайтгастом — но не тут-то было. Дело в том, что одного из двух официальных «репрезентаторов» (лицензированных двойников императора) перехватили чешские бонапартисты. Соблазнив пивом и кнедликами, они увлекли его в Моравию, где во время какой-то из наполеоновских войн погиб его предок. Другой двойник-аниматор, Франк Самсон, французский адвокат, объявил, что безвозвратно выходит из императорского образа, после реконструкции битвы при Ватерлоо. Дескать, пора и собственной жизнью пожить, хватит притворяться — тем паче после Ватерлоо реконструировать-то особо и нечего, не мышьяком же травиться на Святой Елене…
 
Таким образом, Эльба, можно сказать, в самый пик наполеоновских торжеств осталась без ключевой фигуры — это бы еще ладно, но я-то остался без интервью с двойником, а ведь они, как убеждал меня когда-то двойник Ленина, лучше оригиналов, потому что с ними можно поговорить по душам и даже выпить — что мы, в общем-то, и делали.
 
Не сказать, что на Эльбе нехватка наполеоновского духа — этого как раз на каждом углу. Сойдешь с парома в Портоферрайо — в первом же портовом кабаке тебе выставят бутылку крепкого пива «Наполеон». Офис держателя бренда тут же, за углом, там окунут в историю:
— Он поклялся сестре, Паолине: будут у тебя твои духи, когда у меня будет мое пиво. Она просила брата уговорить местных парфюмеров сделать ей духи по ее рецептуре.
 
— Так и поклялся?
 
— …и вот пока она, первая эльбанская нудистка, принимала, под восхищенными взорами рыбаков и матросов, солнечные ванны у той скалы, которая теперь носит ее имя, сам император, в сопровождении нежнейших дам, обхаживал окрестности, принюхиваясь то к хмелю, то к медунице, из которых потом сложилась пивная композиция… Рецепт передавался из поколения в поколение, и все, что мы позволили себе, — домешать в оригинал немножко горечи, как будто бы от порохового дыма Ватерлоо, от заточения на Святой 
 
Елене, от слез Паолины, оплакивающей брата…
 
Надо ли говорить, что именем Наполеона в подобном ключе здесь поименовано практически все: минералка, выпечка, улицы, яхты, ларьки.
 
Вот под зонтом с императорским ликом раскладной стол борца за «паромное равенство».
 
Я уже присаживаюсь подписывать какую-либо петицию, как активный гражданин, — но, оказывается, это только для резидентов.
 
— В высокий сезон нас с материком связывают несколько паромных компаний, зимой только одна. Мы изолированы от мира. Несправедливость.
 
— А при чем тут Наполеон?
 
— Он тут при всем. Символизирует заботу о своих верноподданных. Эталон справедливого правителя.
 
«Не давать людям состариться — в этом состоит искусство управления, — однажды объяснил эталонный Меттерниху. — Что для меня значат 200 тысяч человек? Я потерял в России 200 тысяч человек; в том числе было 100 тысяч лучших французских солдат; о них я действительно жалею. Что касается остальных, то это были итальянцы, поляки и главным образом немцы!»
…Еще один апологет императора, архитектор Джованни, крутыми стёжками выводит меня к своему в некотором роде совместному с Наполеоном детищу — театру деи Виджиланти. Режиссер-постановщик исторических реконструкций во славу Наполеона на Эльбе, он же и реставратор объектов, к которым руку приложил кумир.
 
— Вот, не было на острове театра, а Наполеон взял да устроил, из церкви, — кто бы до него и без него на такое решился? Причем сам нарисовал проект, сам руководил работами. — Мы заползаем под самый купол, показывает сложную конструкцию балок, которые, по его убеждению, лично скреплял император. — Сработано на совесть. Я так скажу: если бы не Наполеон, жизнь сложилась бы как-то иначе, но не так. В 1980 году Италия начала закупать дешевую руду в Латинской Америке, и закрыли рудные шахты, за счет которых жил остров. Мы, дети уволенных шахтеров, вряд ли нашли бы себе место на Эльбе… Тут-то вспомнили Наполеона, грянул туристический бум, поехали к нам и бонапартисты, поехали и англичане, и немцы, чтоб с торжеством победителей пройтись по будуарам и кабинетам поверженного деспота, он здесь такой домашний и нестрашный: вот его ночной горшок, вот походная палатка, вот потертый саквояж… Диктатор, ставший овощем.
 
Джованни спохватывается:
— Однако пора! Через час забег.
 
— Кто бежит?
 
— Вы не в курсе?! Каждый год у нас майские забеги, по историческим местам. Сегодня пять километ­ров старым городом, можно сказать, по наполеоновским точкам, обозрительно. Все стартуем: потомки гвардейцев, егерей, гренадёров и даже — Самого!
 
— То есть?!
 
— А что, не исключено! Императорская любвеобильность не подвергается сомнению, так? Поскольку законная супруга, Мария-Луиза, к нему в изгнание так и не соизволила, а ведь как он умолял, по-человечески… В обществе первых красавиц Эльбы приходилось скрашивать, таким образом, одиночество… что, по теории вероятности, чревато… хотя и нет официальных подтверждений… но можете свое составить мнение, на старте укажу, на кого обратить внимание…

Так мог ли я пропустить, и всего лишь из-за не той, видите ли, модели своих шорт, такой забег, в котором ожидаемы не двойники, а, немыслимо и представить, отпрыски? Наследники, чего уж греха таить?
 
— Месье знаком со стайерской техникой бега? — спрашивает меня тот, на кого тайным знаком мне указано.
 
— Сир… мой стайерский опыт еще какой, но он базируется на русских лыжах…
 
— Русские лыжи — что за вид, поподробнее?
 
— О, сир, это особый вид — безрадостный, неигровой и нелюдимый… Мы в нем добились наилучших результатов — Сметанина, Замятин, Куклин… Это бег под стать героике труда: лыжник, как трактор или ткацкий стан, обязан двигаться ровно, без авантюрных скачков и пессимистических пауз… Тренер Николай Иваныч учил меня: Игорь, никогда не води жалом по сторонам — смотри только в лыжню! Каждый твой шаг должен быть штамповкой, похож на предыдущий — никаких фантазий, сынок! Новаторы нам не нужны! Лыжи — как вращение земли, как смена дня и ночи, это дело решенное и не нуждается в твоем творчестве!.. Но, каюсь, не слушал я Николая Ивановича, а слушал птичек, снимал варежки, там, на петле, куда не видно тренерам, и трогал снег… и задолго до норвежцев стал применять коньковый, более бодрый шаг… за что был изгнан с большой лыжни, оставшись на смехотворном втором разряде… В русских лыжах главное не красота, не цель, даже не средство передвижения, потому что страна большая, но передвигаться-то некуда, везде примерно одно и то же. В русских лыжах главное — занять чем-нибудь зимующий организм… лучше, когда организм идет по проторенному пути, под контролем, далеко не отрываясь от источника власти и питания. Но я и сейчас думаю, что отклонения от маршрута и уклонение от обязаловки — тут меня поддержал бы известный отклонист Михаил Илларионович Кутузов — что благодаря им мы иногда и совершаем чудеса.
— Ну что ж, поговорим об этом после бега, если вас не накроет «стена».
 
«На всякую “стену” найдется второе дыхание», — вспомнил я из своей юношеской практики.
 
Последние инструкции перед стартом оглашает дама, почти точь-в-точь Паолина, разве что в трико. Вот что сказано по существу:
«Бежать надо.
 
Бежать надо всегда.
 
Бежать надо всегда, чтобы иногда останавливаться. Добежать можно, но бежать надо.
 
Бежать — не значит убегать».
Так и побежали. Миновали, в хорошем темпе, ту самую пристань, куда сошел со шлюпки император и где ему вручили ключи от города — поддельные, как позже выяснилось… Пробежали мимо церкви Мизерикордия, куда он иной раз захаживал на службу к приглашенному из родного Аяччо пастырю; мимо дома матушки Лютеции, где она частенько проигрывала в карты сыну, который безбожно мухлевал: «Наполеон, вы ошиблись!» — «Вы, мадам, можете проиграть, а я беден и должен выиграть!»
А уж когда пробегали мимо «Альберго Апе», где я приютился, — понял я, что вполне набегался, чтобы доказать свою мобильность… пора и честь знать, того гляди накроет «стена», которую боятся даже опытные стайеры… Свернул к отелю, и только и выдох­нул, объяснительно, бонапартистам:
— Парусность, видите ли…
 
— Ну, Кутузов! — послышалось мне в след.

…На вечеринку по случаю забегов я явился с бутылочкой алеатико, которое так ценилось Бонапартом, хотя, на мой вкус, сладковато… Там были все примечательные бегуны: Эудженио, потомок капрала… Карло, чья линия идет от гренадера… Изабелла, из семьи военного лекаря… В армии Наполеона на острове числилось до трех тысяч человек — многие осели, укоренились, закончив жизненный путь на тихих деревенских погостах, а не в братских могилах под Ватерлоо.
 
Мы закусили аутентичными (как утверждал шеф-повар) блюдами наполеновских времен и на закате вышли на террасу. Виднелись огоньки недалекой Тосканы. Шелестели волны. Парусились яхты.
 
— В чем секрет нашей эльбанской привязанности к правителю, вы спрашиваете? — молвил тот, кто мог бы предъявить права, упирая на выдающуюся челюсть и генетику. — Здесь Буонапарте из сверхчеловеческих масштабов вернулся в норму. Одомашнился, угнездился. Чем лично мне и дорог… Перед Эльбой его изрядно потрепало. По дороге в изгнание путь лежал через враждебные французские города и деревни, где жгли его чучела, нападали на карету и едва не растерзали… Наполеон переоделся в английский мундир, забился в угол, прикрывая личность, — а вооруженные вилами и косами крестьяне пытались опознать ненавистного императора по профилю на монетах, как по ориентировке «разыскивается преступник». «Какой же я был самовлюбленный кретин, — жаловался он своим спутникам, — что позволил чеканить свое изображение! Навсегда откажусь от политической жизни! Буду счастлив на Эльбе, счастливее, чем когда-либо прежде. Пусть мне предложат корону Европы — я отвергну ее. Что такое этот народ?! Неблагодарные! Мне опротивело мое честолюбие…»
 
— И вот, — вступает в беседу кто-то еще из этого «общества тайных отпрысков», — он оказывается на острове привычных лиц, в этих сжатых ущельях городка, где пожимают руки поверх улиц, где узнают направление ветра по флюгерам и в любое место поспевают пешком… Когда нет беспредельной свободы — можно подумать о более важных вещах. В безмерной толпе на бесконечных батальных полях у него ничего не вышло. Зато в своей маленькой стране, где все на виду и не скроешься, можно заняться обустройством, предаться наукам, искусству… Ведь именно из-за тесноты изоб­ретают искусственный воздух и вообще — искусство. По сто раз на дню проходя одно и то же место, встречая одних и тех же земляков, чтоб не сойти с ума от рефренов, всякий раз измышляют нечто новенькое. Большие чувства и великие дела приходится творить буквально на пятачке… Ведь что такое были, например, пресловутые древние Афины? Неказистый грязноватый поселок, пять тыщ жителей, меньше, чем на Эльбе, три каменных строения. Там и Кроноса, и Зевса приходилось лепить с одного и того же натурщика. И такими малыми силами — оставить след, ослепить все последующие эры! Здесь Наполеон понимает, что для полноценной жизни не требуется массовка. Мы еще не настолько знаем друг друга, чтобы уже засматриваться по сторонам. Рай — не за тридевять земель, не в долине Нила, это где-то тут же, за углом, на террасе виллы Мулини, где мы сейчас расположились.
— В нашем семейном архиве сохранился восхитительный документ, его PDF всегда со мной, в смартфоне, — подхватывает тему Иза­белла, — это страница из журнала распоряжений императора: «22 июня. При сильной жаре форейторы на службе должны носить рубаху и штаны из нанкина. Маленькой корсиканской лошадке выдавать ежедневно полрациона.
 
2 июля. Прошу проверить, может ли небольшая крестьянская повозка, запряженная мулом, возить груз кирпичей или капусты.
 
14 июля. Одобряю вычеты из жалованья слуг, которые проходят в больнице курс лечения против венерических болезней.
 
15 октября, великому маршалу Бертрану. Попеняйте садовнику на то, что он нанял себе трех помощников (и это для сада размером с мою руку), чтобы сделать газон на склоне с использованием различного транспорта — тридцать франков; подстричь газон — пять франков; вырыть кусты — шесть франков». Какая красноречивая, какая умилительная скаредность истинного хозяина! Ну конечно, конечно, он мыслил свое будущее исключительно оседлым, местным! За короткое время укрепил столицу. Соорудив несколько резервуаров, улучшил снабжение города питьевой водой. Построил лазарет и новую больницу. Каждый дом оснастил отхожим местом! Привел в порядок сеть дорог, ввел культуру картофеля, посадил оливковые деревья и шелковицы. Повысил производительность шахт и карьеров. И все это — на личные сбережения, поскольку Бурбоны ни франка не заплатили из положенных по договору двух миллионов!
 
Голос Изабеллы в обаятельных сумерках Тирренской локации был и горд, и печален… И находил, не скрою, в поэтической русской душе живой отклик — припомнился тут и лермонтовский «Воздушный корабль»:
«И в час его грустной кончины,
В полночь, как свершается год,
К высокому берегу тихо
Воздушный корабль пристает.
Из гроба тогда император,
Очнувшись, является вдруг;
На нем треугольная шляпа
И серый походный сюртук…»
 
И цветаевское:
«С раннего детства я — сплю и не сплю —
Вижу гранитные глыбы”.
“Любите? Знаете?” — “Знаю! Люблю!”
“С Ним в заточенье пошли бы?”
“За Императора — сердце и кровь,
Всё — за святые знамена!”
Так началась роковая любовь
Именем Наполеона».
…Но приходится, истины ради, смахнуть умиление, господа мирные бонапартисты… Оказавшись на вашем острове, Наполеон скоро снаряжает экспедицию и захватывает ближайший клочок земли Пианоза, куда с почестями выкатывается пушка.
 
А через 10 месяцев мирного правления он покидает Эльбу и начинаются 100 дней его реванша, которые сократили население мира еще на 100 тысяч жителей.
 
Эльба была шансом подчистить свою историю — такой шанс не выпадал ни одному диктатору постнаполеоновской эры.
Но он выбрал бегство.
 
Потому что —
«Бежать надо.
Бежать надо всегда…»
И т.д.   
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

83 «Русский пионер» №83
(Июнь ‘2018 — Август 2018)
Тема: чемодан
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое