Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Три всадника из Города камней

20 июля 2018 10:25
Читатели в курсе, что обозреватель «РП» Александр Рохлин тяготеет к необычным, совсем не туристическим путешествиям: велопробег Москва—Волоколамск; сплав по мелкой, почти незаметной речке; пешеходный переход в пару сотен километров. Подготовка этого номера застигла Александра вдали от дома, в углубленных беседах с тем, кто мог бы стать и стал пионером-героем «РП».
— Нет, — сказал дед Аким. — Он уехал три дня назад. Ты опоздал…
 
— И куда? — без всякой надежды спросил я.
 
Дед Аким пожал плечами. Он не мог знать. И ниточка оборвалась. Где в Крыму искать человека, для которого ветер — брат, голая земля — кровать, горный туман — вино на ужин, а звездное небо — любимая книга? Иголка в стоге сена нашлась бы быстрее — дух приключений ей не знаком.
 
— Оставайся, — сказал дед Аким. — Скоро его не сыщешь. А чай не повредит в такую жару.
 
Дед Аким живет в доме на центральной улице Старого Крыма. Когда-то, очень давно, восемьсот лет назад, здесь располагалась резиденция крымского хана. И город поочередно менял имена: Салхат, Кырым… Левкополь. Все ханы рано или поздно заканчиваются. А Акимы остаются. Даже когда их всем народом ссылают в Киргизию, они возвращаются и живут, словно ничего и не было. И немножко как… ханы. Потому что дом Акима — живой музей степного Крыма. Здесь же в любом месте лопату воткни — полезут сокровища. Вещи царей, солдат, крестьян, прекрасных рабынь и молчаливых святых, населявших Тавриду двести, и триста, и тысячу лет назад. Аким находит и оставляет их у себя. И все, кто его знает, несут ему крымских сокровищ. Вещи — от керамических черепков до музыкальных инструментов и оружия всех войн живут в его дворе, и посетитель идет по галерее, перетекая из одного времени в другое, останавливаясь, берет в руки и влюбляется. В этом вся хитрость. Старые вещи невозможно не полюбить. Они возвращают память о предках, значит, и о себе.
 
— Кочевник приезжает ко мне каждую весну… — сказал дед Аким, когда два чайника с зеленым чаем уже были нами выпиты. — Он сидит за этим столом. От моего чая никто не отказывается. Он пел песню про город, который превратился в камень. Он написал песню и про меня, ты слышал?
 
— Нет, — ответил я.
 
— Зато имя Акима услышали на Небе.
 
Старый крымчак относится к поэтам с подчеркнутым уважением. Он верит, что Небо слышит их голос, так же как голос священника.
 
— Когда ты его найдешь, передай ему вот это, — сказал дед Аким на прощание, протягивая мне сверток.
 
Это был небольшой мешочек из темно-коричневой кожи, туго перетянутый золотистой ниткой.
 
— Что это? — спросил я.
 
Дед Аким ответил уклончиво:
— Кочевник забыл его у меня. Эти поэты странные люди, они таскают с собой в горы всякую чепуху. Но кто знает, из чего родятся их стихи?
 
— Нет, — сказал дьякон Георгий. — Его здесь нет. Я видел его два дня назад. Но он ушел, как и все… — И дьякон печально улыбнулся.
 
Может быть, ему втайне хотелось, чтобы все туристы, кто приходил посмотреть на Сурб Хач, оставались здесь и находили свое непридуманное и единственное счастье?
 
Но так не бывает.
В пяти верстах от Старого Крыма в лесном урочище стоит древний армянский монастырь Сурб Хач (Святой Крест). Коварные генуэзцы, занимая Каффу, требовали от армян принять католичество. И армяне уходили из Каффы. Это было в XIV веке. По дороге в эмиграцию армяне основали Сурб Хач. Монастырь долгое время служил духовным цент­ром. Потом, как водится, претерпел запустение. А теперь здесь служит брат Георгий. Служб немного — только по большим праздникам. Да еще армянские свадьбы — праздники на грани стихийного бедствия. А в остальном дьякон лишь присматривает за порядком на территории: в храме, в пустых каменных кельях, маленькой церковной лавке, музее и трапезной с огромным очагом.
 
Кочевник был здесь. Я напал на его след. Из Старого Крыма он пошел в горы и заходил в Сурб Хач. Но в какую сторону направился потом?
 
— Тот, кого вы ищете, даже пел здесь.
 
— Вы ему разрешили?
 
— Он и не спрашивал. Но никому не запрещено петь в храме.
 
— Он пел свою песню?
 
— Нет. Это был Пасхальный гимн.
 
Я представил себе, как Кочевник стоит посреди каменного храма, которому то ли шестьсот, то ли восемьсот лет, где на стенах и колоннах вырезаны армянские кресты и дремлют невидимые ангелы. Он молится в тишине, а затем поет, и разбуженные ангелы вместе с ним.
 
— Не забудьте взять нашей воды из источника, — напоминает дьякон голосом экскурсовода. — О нем писал русский поэт Волошин еще до революции.
 
У источника я нахожу палку для ходьбы, посох из молодого бука. Кто-то прислонил его к стенке и забыл, набирая воду. На палке вырезаны две буквы: «Э» и «К». Кочевник, уверен я. Ему бы подошел такой посох. И забираю его с собой.
 
— Нет, — сказал Седой, жестом предлагая мне сесть рядом с собой на землю. — Его нет здесь. Он ушел вчера. Но догнать его нелегкая задача. Он хороший ходок, и расстояния не пугают его.
 
— Куда же он отправился?
 
— А отсюда только одна дорога — по севастопольской тропе на восток вдоль моря… В княжество Феодоро.
 
Мне повезло. Я напал на след Кочевника в Балаклаве, под стеной генуэзской крепости Чембало. Кочевника видели на городской набережной. Он слишком выделялся из пест­рой толпы курортников. За спиной кроме рюкзака он нес старинную гитару. У гитары было два грифа вместо одного. А еще в один из вечеров он устроил уличный перформанс у памятника Александру Куприну. Собрал несколько доб­рохотов, и они, сидя у подножия бронзового памятника, читали вслух купринских «Листригонов», поедая жареную барабульку и мидии. Пили чтецы, естественно, «бешеное» молодое вино, какое описано в той же повести…
 
— Вы были с ним? — спросил я Седого.
 
— Конечно, — ответил он.
 
Седой — представитель лунных крымских пьеро. На вопрос, чем он занимается, мужчина ответил так:
— Я последний генуэзец. Служу стражником в крепости Святого Николая…
 
Кто не знает: следы генуэзского присутствия в Балаклавской бухте — это остатки стен, валов и главная, она же последняя, оборонительная башня Донжон — средневековое великолепие на Крепостной горе. Нависает над городом, бухтой и морем на высоте почти птичьего полета. Крепость прослужила Генуе сто тридцать лет и была сдана туркам-османам в 1475 году.
 
Седой — человек романтического склада, сам назначил себя генуэзцем и вратарником несуществующей крепости. Очень удобная должность, подумал я. Почетно и никакой ответственности. Седой с удовольствием рассказывает туристам о битвах генуэзцев с феодорийцами, хазарами и ордынцами. И каждую ночь поднимается на гору, сидит в развалинах до рассвета…
 
— Сегодня будет необыкновенная луна, — сообщил он. — Ее обязательно стоит увидеть.
 
Я остаюсь с ним в крепости. Мы ждем появления лунной дорожки на поверхности моря.
 
— Зачем вам Кочевник? — спрашивает Седой.
 
— Говорят, что его гитара звучит точно как звучали они в XIV веке, — отвечаю я.
 
— Понимаю, вы путешественник во времени, — заключает «последний» генуэзец. — Я бы пошел с вами. Но долг не велит. Кто за крепостью присмотрит?
 
— Хорошо, что у вас есть чувство долга, — замечаю я. — Тем более что вам и не нужно никуда идти. Луна над Чембало сегодня точно такая же, как и в XIV веке.
 
На рассвете я ушел на восток, по тропе вдоль моря к границе княжества Феодоро… Красота южного берега Тавриды неподвластна моему убогому перу. Я шел, завороженный красотой, и встречал таких же, как и я, завороженных. Например, чайханщик Фрэнк Кэбмен, личность англосаксонского происхождения, неизвестным ветром занесенная в Крым. Держит чайхану прямо на горной тропе, недалеко от источника Аязьма-Чокрак. Шатер, деревянный стол и лавки из поваленных деревьев. Вид на море умопомрачительный. И трехведерный самовар, на шишках кипятимый. Редкий турист откажется выпить чая с чабрецом с видом на Понт Эвксинский.
 
Сам хозяин сидит в плетеном кресле (на себе тащил, подарок от тети Полли из Уэссекса) в дурацких круглых очках, подчеркивающих его нездешность, и читает… что бы вы думали? «Реку Потудань» Андрея Платонова в английском переводе. Мы перекинулись парой слов, пока хозяйка заведения, жена Фрэнка, крымская татарка Нелли, женщина, чем-то похожая на куст сирени в период цветения, подавала чай с парвардой.
 
Я рассказал ему, как выглядит река Потудань на самом деле. А он рассказал, что Кочевник останавливался у него, пил чай, хвалил парварду и писал что-то на листке бумаги, который потом благополучно оставил на столе.
 
— Покажите мне его! — попросил я.
 
— Нелли! — позвал Фрэнк. — Я надеюсь, ты не выбрасывала тот листок?
 
— Делать мне больше нечего — хранить мусор после клиентов! — отозвалась добрая женщина. — Я растопила им самовар.
 
— Что, совсем ничего не осталось? — спросил Фрэнк и подмигнул мне: — У меня экономная хозяйка.
Действительно, рукописи не горят. Хотя бы отчасти… Нелли принесла нам клочок бумаги, разорванный пополам на середине текста. Я прочитал:
 
В том городе камней порой еще слышна
Давно в веках затерянная речь
И брезжит будто свет из мертвого окна
Здесь камни память силятся сберечь
 
Повозок слышен скрип и крики пастухов
Кувшинов глиняных шершавый перезвон
И силуэты всех разрушенных домов
Вдруг проступают в сумерках как сон
 
Молчит пещерный храм полтысячи годов
Но слышен в тихом летнем ветерке
Молитвенный распев, а в нем обрывки слов
На греческом священном языке
 
— Это стихи Кочевника. Он не говорил, куда идет?
 
— Что-то говорил про старую крепость, — сказал Фрэнк.
 
— В Крыму старые крепости на каждом шагу. В какую именно?
 
— Эски-Кермен, — вдруг произнесла татарская женщина. — Это и есть Старая Крепость. Всех бездельников тянет в Эски-Кермен… Им там медом намазано.
 
По мнению этой доброй женщины, ценившей порядок превыше остального, все туристы были бездельниками…
 
«Э» и «К» — вспомнил я буквы на стволе палки, найденной у источника в Сурб Хаче.
 
Так я понял, что мой путь лежит в Эски-Кермен.
 
В двенадцати верстах на юго-запад от Бахчисарая, посреди плоской зеленой равнины, как во сне, появляются горы. Они похожи на длинные каменные столы, стоящие в ряд. Столы высятся над землей на высоте от ста до трехсот метров. Поверхность у них абсолютно плоская. Скалы со всех сторон отвесно уходят вниз. На одном из таких «столов» длиною в километр и находится пещерный город Эски-Кермен. Место таинственное, жутковатое и до сих пор неразгаданное. Мы знаем, что город с каменными улицами, крепостными стенами, двухэтажными домами-дворцами и церквами, занимавшими все наскальное пространство, появился здесь уже в VI веке и просуществовал до века пятнадцатого. Но уже в XVIII веке никто из окрестных жителей, будь то турки, греки, армяне, караимы, не сохранил в своей памяти ни одной подробности о нем. Город канул в вечность. Даже о его настоящем имени до сих пор точных сведений нет.
Я явился под стены Эски-Кермена в полдень. И долго шел вокруг молчаливой горы, пытаясь найти тропинку наверх. Спросить было некого. И тут Провидение послало мне первого жителя Эски-Кермена. Посланец сидел на дереве и сосредоточенно наблюдал за кем-то внутри дупла. Замечен он был случайно. Красные шорты выдавали неродственную дереву сущность. Я остановился и просто спросил:
 
— Добрый вечер. Вы не подскажете, как пройти в Эски-Кермен?
Владелец красных шорт выглянул из дупла. Это был мальчишка лет шес­ти-семи, светловолосый, худенький и, как оказалось, очень смышленый.
 
— Здрасьте… А зачем вам?
 
— Так, знаете ли, хочу ваш город посмотреть.
 
— Да, — согласился пацанчик, — тропинку надо знать… А вы из какого города?
 
— Я из Волоколамска.
 
— Мм… А в вашем городе есть зоомагазин?
 
— Есть.
 
— Вы в нем часто бываете?
 
— Вообще не бываю.
 
— Значит, у вас нет домашних питомцев?!
 
— Нет. У нас аллергия на домашних питомцев.
 
— А меня дома есть собака, морская свинка, три большие улитки, и папа обещал купить аквариум.
 
— Вы живете в Эски-Кермене?
 
— Нет, — сказал юный зоолог, — мы живем в Митино, но папа говорит, что мы родом из Эски-Кермена. Поэтому мы здесь каждое лето.
«Кочевник!» — чуть не подпрыгнул я и обратился к отроку:
 
— А где ваш отец сейчас?
 
— Как обычно. Торгует на главной площади, возле базилики…
 
— Вы можете отвести меня к своему отцу?
 
— Не-е… — на лице отрока нарисовалась досада. — У меня здесь настоящий жук-рогоносец, зеленый с черными прожилочками. — Он кивнул в сторону дупла.
 
— Очень вас прошу, — сказал я и добавил: — Я подарю вам перочинный ножик с лупой.
 
Этот аргумент воодушевил на юного жуковеда. Он вытащил «питомца» из дупла, бережно завернул в тряпочку и положил в карман шорт. Мы двинулись на север и, пройдя еще метров сто, свернули с дороги на неприметную тропинку в зарослях кустов и молодых деревьев. Тропинка тут же принялась круто забирать вверх, словно вставала на дыбы. Мальчишка резво бежал впереди, и я еле поспевал за ним. Затем появилась лесенка с каменными ступеньками. Мы поднялись по ней и вышли к сказочному домику… Это был обломок скалы, похожий на гигантское яйцо. Но в «скорлупе» яйца, чуть выше середины, было вставлено аккуратное квадратное окошко. А сбоку имелся вход с железной калиткой. Яйцо было обитаемым! На макушке домика высился крест. То есть перед нами стояла церковь. Оказалось, что мы здесь не одни. Высокий, худой старик в допотопном джинсовом кос­тюме перекатывал из кустов к храму здоровенный плоский камень. Старик кряхтел и ворчал что-то под нос, но пока мы поднялись на площадку, он уже привалил камень к стене.
 
— Вот, — сказал мой юный проводник. — Это церковь Трех Всадников. Она очень древняя. Мой папа говорит, что ее построили в тринадцатом веке.
 
— Ваш папа глубоко заблуждается, — вдруг откликнулся «джинсовый» старик поворачиваясь к нам. — Мнения о датировке Трех Всадников весьма разнятся в научной среде. Растиражированный «википедиями» так называемый XIII век сегодня не выдерживает серьезной критики…
 
Старик замолчал, словно опомнился. Он был не на кафедре, а в лесу. А мы не научные оппоненты, а туристы и жуколюбы. Однако сразу стало ясно, что перед нами птица высокого академического полета.
 
— А по вашему мнению, сколько лет этому храму? — спросил я.
 
Старик грозно посмотрел на меня, словно я вызывал его на бой. Этот рыцарь науки не умел долго держать меч в ножнах.
 
— Мое мнение? Оно пока остается частным мнением ученого, не подтвержденным историческими фактами. Я пишу книгу, которую 
должен был издать еще в пятом году, но у меня весьма скверный характер — я перепроверяю каждую цифру и каждое слово. Пока у меня нет уверенности…
 
— Ух ты… — вырвалось у моего юного спутника, который впервые слышал настоящую профессорскую речь.
 
— И все же… — произнес я.
 
— Есть мнение, — возвысил голос ученый, — что храм Трех Всадников имеет значительно более раннее происхождение. Некоторые косвенные источники, а также сравнительный анализ похожих пещерных храмов в работах Буевича и Думанского позволяют предположить, что «Всадники», этот выдолбленный изнутри осколок скалы, стал храмом еще в IX веке по Рождестве Христовом… Только зайти внутрь мы никак не можем!
 
— Почему? — спросил отрок. — Мы вчера были.
 
— А потому, что наш уважаемый продавец опиума для народа куда-то запропастился.
В этот момент послышался шорох осыпающихся камушков, и из кустов сверху появился «продавец опиума». Это был юноша лет восемнадцати с нежным девичьим лицом, соломенно-рыжими волосами и целым сонмом веснушек. Но одет он был в черный подрясник, выдававший в нем служителя культа. Юноша очень торопился, запыхался и вспотел. Пот тек ручьями по пылающим розовым щекам.
 
— И где же вас носит, мой юный друг! — воскликнул ученый. — Мы с ног сбились, вас ожидаючи… Путники утомлены духовной жаждой, а вы вместо того, чтобы эту жажду утолять, оставили свой пост и ретировались в неизвестном направлении.
 
Рыжий выслушал гневную тираду старика, вытянувшись в струнку и часто моргая мокрыми ресницами. Затем достал из кармана платок и вытер им лоб.
 
— Я уходил… — только и вымолвил он, сгорая от стыда.
 
— Открывайте скорее, несчастный мелхиседек, нашим гостям не терпится взглянуть на фреску.
 
Рыжий отпер калитку, и мы зашли внутрь. Внутри камня-церкви еле-еле смогли бы уместиться десять человек. В полу зияли две ниши — пустые усыпальницы. Крошечный алтарь был отгорожен от остального пространства веревочкой. На противоположной от входа стене тускло светилась фреска — те самые Три Всадника. Они скакали по направлению к алтарю, словно стремились в него попасть. 
И первый из всадников вез на крупе коня младенца в белой пеленке.
 
— Вот о них и сломаны тысячи копий… — проговорил старик и немедленно выдал нам тридцатиминутную лекцию о фреске, изображенных героях и богословских смыслах их конной прогулки.
 
В середине лекции послышалось умиротворенное сопение: это наш послушник задремал, прислонив соломенную голову к стене. 
 
Видимо, он слышал рассказ уже четыреста раз.
 
— Брат Виталий! — позвал его профессор. — Очнитесь… Смерть грешников люта.
 
— Я… я… случайно, Дмитрий Николаевич, — пролепетал брат Виталий, немедленно заливаясь краской стыда.
 
Сегодня был не его день…
 
— Сейчас вы подниметесь к воротам и увидите удивительный город, — обратился ученый к слушателям, то есть к нам. — Только у Главных ворот открыто до дюжины церквей. Это был не просто город, а великая христианская святыня! Она перестала существовать 500 лет назад под натиском монголов. Но мой язык не повернется назвать город мертвым. Почему? Потому что брат Виталий не спит, а бодрствует и непрестанно молится, не так ли? Он у нас живой символ христианства в Эски-Кермене.
 
— Да… то есть… не знаю, — отозвался розовощекий символ и добавил некстати: — А мне батюшка подарочек с Афона привез… Еще не знаю какой. Только вечером узнаю, когда в монастырь вернусь.
 
Мы поднялись по каменным ступенькам на вершину скалы. И возник город: каменные улицы, дороги, выдолбленные в камне, каменные дома и глазницы окон в каменных стенах. Было очень тихо, печально и пусто. Как и все последние 500 лет.
 
Мой спутник тянул меня дальше, вглубь городских кварталов. Большая часть их заросла лесом, и лишь по краям скалы, там, где ветер не давал возможности земле закрепиться, появлялись и смотрели на нас серыми глазницами домики эскикерменцев.
 
— Сюда, сюда… — торопливо указывал проводник. Мальчишка вдруг остановился, потрогал свой карман с драгоценным жуком и сказал: — Мы почти пришли. Вы обещали лупу.
 
Не мешкая, я достал свой перочинный ножик с лупой и, вздохнув, вручил его отроку.
 
Мы прошли сквозь рощицу акаций и оказались на поляне. Здесь находилась главная городская базилика. Вернее, то, что от нее осталось, — ровный квадрат фундамента и несколько стенок из камня, основания колоннад, отделявших нефы друг от друга. У входа, на камушке, как ни в чем не бывало сидел человек. Рядом с ним стоял прислоненный к стене двуручный меч. А перед ним на большом плоском камне лежало множество книг.
 
— Нет, — сказал он. — Я не Кочевник. Я Ефрем — продавец книг…
 
— И как нынче торговля в Эски-Кермене? — поинтересовался я.
 
— Неважная торговля. Народ малолюбопытен.
 
Я бегло просмотрел заголовки книг. Представлена была исключительно серьезная литература. Книги по физике, математике, естествознанию, теологии, теории музыки, языкознанию и философии.
 
«Сумасшедший! — подумал я. — Кто в наше время читает такое?» А он словно угадал мои мысли. И сказал:
 
— Чтобы вдохнуть жизнь, нужно всего два условия. Молиться и трудиться. Вот я и тружусь. Делаю знание доступным. Ведь незнание — сестра неверия. А их старшие сестры — глупость и ложь.
 
— А ложь — дочь дьявола, — вставил свои три копейки сын книготорговца.
 
— Правильно, сынок…
 
«Да они все здесь… немного того», — подумал я, а вслух сказал:
 
— Значит, вы решили оживить Эски-Кермен?
 
Ефрем утвердительно кивнул.
 
— А меч вам зачем?
 
— Чтобы быть убитым в геройской схватке в последней главе.
 
— Папа! Мама же запретила тебе драться с османскими драконами. Значит, ты врал?
 
— Я искренне врал, сынок. Я буду убит, но не до конца. И обязательно выживу…
 
— Где мне найти Кочевника? — задал я главный вопрос.
 
— А зачем он вам?
 
— Он кое-что оставил в Старом Крыму. И дед Аким передает ему привет.
 
На этих словах я вытащил из рюкзака кожаный мешочек с золотой ниткой.
 
— А… — протянул книготорговец. — Узнаю. Это действительно его.
 
— А что там?
 
— Развяжите и увидите.
Я ослабил узел и осторожно высыпал содержимое на каменный стол. Это были крошечные фигурки людей — оловянные модельки — солдатики, купцы, аристократы, священники, ученые, женщины, старики, дети, шуты, уродцы, собаки и даже эльфы с остроконечными ушами.
 
— Кто это? — спросил я.
 
— Наш народ, — ответил Ефрем. — Народ Эски-Кермена. Кочевник оживляет их с помощью кисточки и фотоаппарата и отпускает в Город.
 
Догадка осенила меня.
 
— Значит… вы один из них?
 
— Да.
 
— …и старик-ученый, и рыжий послушник, и ирландец-чайханщик, и его прекрасная жена, и Седой-генуэзец, и армянский дьякон, и ваш мальчишка с жуком в кармане… вы все?..
 
— Да, — просто ответил Ефрем. — И дед Аким тоже наш — эскикерменец, хоть и мусульманин.
 
— А кто же… я тогда?
 
— Пойдем, — сказал Ефрем, — спросим у Кочевника. На сегодня хватит торговли… Эй, Бэкингем! — крикнул он в лес, но никто не отозвался. — Сынок, приведи Бэкингема, он что-то совсем от рук отбился.
 
— Кто это, Бэкингем? — спросил я.
 
— Мой конь… Книжки же надо погрузить.
 
Мальчишка нехотя побрел в заросли акаций. И вывел за собой… велосипед. Я посмотрел на книготорговца.
 
— Кто посмеет сказать, что это не конь? — воскликнул Ефрем.
 
Мы погрузили книги в два фанерных чемодана, навьючили ими велосипед и двинулись к Южным воротам города на дорогу, ведущую в Мангуп.
 
— В каких областях знания у вас есть пробелы? — спросил Ефрем.
 
— В большинстве, — честно признался я. — Но абсолютный ноль наблюдается, например, в физике.
 
— Прекрасно! — воодушевился книготорговец, и пока мы спускались с горы и шли по равнине, он объяснил мне общую теорию относительности Эйнштейна. И так объяснил, что я ее понял. Но потом сразу забыл. Но Ефрем успокоил меня, ведь сам Эйнштейн утверждал, что на Земле найдется всего два человека, способных действительно понять теорию относительности.
 
Мы пересекли поле с клевером и поднялись к уступу следующей, соседней с эски-керменской скалы.
 
— Видишь дым от костра? Мы пришли. И Кочевник здесь, — сказал Ефрем.
 
На поляне действительно догорал костер.
 
Но Кочевника не было. Он ушел дальше…
 
Лишь ящерки резвились в камнях.
 
И тут я проснулся. Это был всего лишь сон. Дочка всю ночь задыхалась и кашляла в приступе астмы. Цветущая весной береза для кого-то сущий ад. Лишь под утро она забылась во сне, свистела как маленький паровоз, измученная борьбой за вдох и выдох.
 
Я проснулся и понял. Надо спасаться, бежать в пределы княжества Феодоро. Ведь в Эски-Кермене березы не растут. 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
83 «Русский пионер» №83
(Июнь ‘2018 — Август 2018)
Тема: чемодан
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям