Классный журнал

Майк Гелприн Майк
Гелприн

Пилигримы

20 мая 2018 07:20
Рассказ Майка Гелприна
2013-й
 
На подъезде к лос-анджелесскому аэропорту мы угодили в пробку.
 
— Опаздываете, сэр? — озабоченно осведомился таксист, молодой вычурно стриженный парень, черный, как моя сущность.
 
Я не опаздывал никуда и никогда. Понятие «опоздать» смысла для меня не имело.
 
— Да, — сказал я вслух. — Времени нет совсем. Дойду пешком.
 
— Простите, сэр? — Таксист явно решил, что ослышался.
 
Я протянул ему стодолларовую купюру.
 
— Сдачи не надо.
 
— Сэр, — таксист изумленно потряс головой, — до ближайшего терминала еще три с половиной мили, а пробка через четверть часа рассосется.
 
Я пожал плечами, выбрался из машины и захлопнул за собой дверцу. Лишних четверть часа в обществе пилигрима наверняка скверно обернутся для парня. Он и так провел наедине со мной немало времени, пока вез из Мид-Вилшира, а значит, неприятности ему обеспечены. Что поделаешь — такова жизнь. Мы, пилигримы, скитальцы, странники, приносим с собой беду. Таксисту просто не повезло, как не повезло бы на его мес­те любому другому.
 
Нехотя уплывало на запад равнодушное солнце. Налетающие с океана порывы ветра ерошили перистую листву на макушках пальм. Покидали временное гнездовье, чтобы разлететься по свету, стальные птицы.
 
Надо наконец выучиться водить машину, думал я, шагая по узкой обочине мимо едва ползущей вереницы автомобилей. Тогда можно было бы угнать первую попавшуюся и не думать о том, угодит ли парень в аварию, подцепит поганую хворь или, к примеру, нарвется на нож из-за того, что его угораздило притормозить, когда я поднял руку.
 
С другой стороны, я мог добраться до аэропорта и на автобусе. Тогда несчастье разделилось бы между пассажирами, обернувшись для каждого неприятностью, а не бедой. По правде сказать, я попросту не знал, что лучше. А скорее — что хуже, потому что понятие «лучше» по отношению к пилигриму смысла не имело. Оно было нонсенсом, таким же, как, к примеру, понятие «добро».
 
В Штатах я пробыл семь месяцев, успев посетить восемьдесят городов. На Земле их два с половиной миллиона. Двадцать тысяч лет, чтобы обойти все. Правда, последним для скитальца может оказаться любой. В который раз подумав об этом, я невесело хмыкнул: какой именно, было неведомо, и оставалось лишь надеяться, что рано или поздно мне повезет. Или не повезет, в зависимости от того, как на это смотреть.
 
Я покидал страну, оставляя за собой ураган Сэнди, бостонский теракт, оклахомский торнадо и сотню-другую несчастий рангом пониже. Что ж, моей вины в устройстве мироздания нет. Беды и катаклизмы случались там, где я побывал, вот уже третью тысячу лет. А там, где побывали другие странники, — еще дольше.
 
Токио, Мельбурн, Владивосток, Манила, Сингапур… Покидая страну, я никогда не задумывался, куда отправлюсь. Жизнь пилигрима — непрерывная цепь случайностей. Ни один из нас не знает, что будет с ним завтра. И что будет завтра там, откуда он ушел. Нет разницы, летишь ли ты из Британии в Гану, едешь из Швейцарии в Чехию или плывешь из Исландии в Швецию. Главное — не оставаться на месте. Оседло жить мы не можем — фактически не имеем права. Два дня в одном городе, три, максимум четыре, пока не убедишься, что он не последний. Если остаться дольше, на город обрушится беда. Землетрясения, ураганы, цунами, пожары, наводнения, войны ярились там, где пилигримы задерживались.
 
Когда-то мне было наплевать. Давно, очень давно, когда по сравнению с тяготеющим над такими, как я, проклятьем все остальное казалось неважным. Тогда я думал, что главное — жить. Любой ценой живым уйти из сегодня в завтра, и пускай за спиною холера, резня, нашествие, извержение вулкана, кровавый переворот — все это не мое дело. Там, где прошел пилигрим, люди мрут от голода и болезней? Грабят, насилуют, вешают? Не моя забота, потому что я — не человек. Наложившая проклятие неведомая сущность вычеркнула меня из спис­ка людей.
 
Потом настали времена, когда я расхотел жить. За ними — когда пытался прекратить жить. Я бросался в реки с мостов и на мостовые с церковных башен. Я стрелялся и дрался на шпагах с завзятыми бретерами, с ножом в руке выходил против разбойных банд. Я глотал яды и переступал пороги чумных бараков. Я не преуспел. Меня не брали ни хворь, ни пуля, ни нож, ни петля.
 
Тогда я смирился. А затем и понял, что безразличие осталось в прошлом. Что мир, в котором я вынужден жить, — мой мир, и я его разрушаю…
 
Я огляделся по сторонам. Из аэропорта следовало убраться как можно быстрее, до того, как рухнет зашедший на посадку авиа­лайнер или под регистрационную стойку подложат бомбу. Я решительно пересек зал отправления, миновал внушительную очередь и двинулся к турникету.
 
— Сэр, ваш паспорт, пожалуйста, и билет.
 
Я пошарил по карманам. Из левого выудил меню китайского ресторанчика, из правого — одноразовый автобусный проездной.
 
— Благодарю вас, сэр. Проходите. На Канберру ворота номер семь, на Ченнаи — четырнадцать, на Харбин…
 
Я почесал в затылке, и этого мгновения мирозданию хватило, чтобы сделать выбор.
 
— Полечу в Харбин, — услышал я собственные слова.
 
Были времена, когда я задумывался, какая сила принуждает меня повернуть на дорожной развилке направо или осадить коня у ворот постоялого двора. Потом перестал. Я странствовал по свету, иногда выбирая направление по собственной воле, чаще — повинуясь воле чужой. Так было заведено. Кем заведено, я не ведал.
 
— Разумеется, сэр. Направо и вниз, пожалуйста.
 
Я на секунду замешкался. Таможенник уже переключился на следующего пассажира.
 
— Прошу прощения, — окликнул я его. — Я несколько поиздержался. Не могли бы вы…
 
— Конечно, сэр. Сколько вам нужно?
 
Пока он суетливо вытаскивал из-за пазухи бумажник, я успел передумать.
 
— Забудьте.
 
Таможенник отвернулся и мигом забыл. Я тоже. Без денег я вполне мог обойтись так же, как без дебетовых и кредитных карт, ключей, багажа или удостоверений личности. Иметь на всякий случай купюру-другую, конечно, не помешало бы, но попросить взаймы без возврата я мог и у кого-нибудь побогаче. Тем более что удобнее будет одолжиться в юанях.
 
Я почуял собрата, едва пересек зал прибытия и выбрался из здания терминала к стоянке такси аэропорта Тарпин. Меня заколотило. Нас было мало, нас было очень и очень мало, но иногда мы случайно встречались. В прежние времена — на перекрестках проезжих дорог и торговых путей, ныне — на вокзалах, на пристанях и в аэропортах. Редко, крайне редко — бывало, я не видел пилигрима столетие, а то и два.
 
Но иногда мы встречались и расставались тем же днем, потому что один скиталец приносит с собой беду, а двое — уже катастрофу. Несколько часов вдвоем — и все. Но потом воспоминания об этих часах еще долгие годы грели нас, ободряли и помогали держаться — они дарили осознание каждому, что он не один.
 
В последний раз я встретил скитальца полста с лишним лет назад в Гаване. Он был много старше меня и называл себя Прометеем. Мы провели за воспоминаниями восемь часов и расстались. Скорее всего, навсегда.
 
— Сизиф нашел свой последний город, — сказал на прощание Прометей. — Два года тому, в Чили, накануне вальдивского землетрясения. За час до кончины он успел отправить письмо до востребования. Я получил его годы спустя в Монреале.

Мы помолчали. Я встречался с Сизифом дважды: в двенадцатом веке во Франции и в семнадцатом в Греции. Случайно — скитальцы не назначают встреч. Никто из нас не знает, где окажется через год, двадцать лет или пятьдесят.
 
— Я был в восьмистах тысячах городов, — сказал Прометей. — Я не нашел своего. Но не теряю надежды. Не теряй и ты, брат.
 
Я пожал ему руку и побрел прочь. В последнем городе скитальца ждет смерть — так говорят предания. Только этот последний у каждого свой. Свой финальный приют. Своя Земля обетованная.
 
Мы расстались. Он улетел в Боготу, я уплыл в Акапулько. Карибский кризис разразился месяц спустя…
 
На неверных ногах я шагал в толпе пассажиров по пешеходному переходу. Я обонял, едва ли не осязал ауру пилигрима — черную, беспросветную боль, такую же, что исходила от меня. А потом я увидел его, и у меня ослабли колени.
 
Это был не он, а она. Рослая, рыжеволосая и зеленоглазая красавица с высокой грудью и гордым, аристократическим лицом. 
 
С полминуты мы простояли недвижно, глядя друг на друга в упор, потом глаза ее стали влажными, и я, расталкивая людей, метнулся к ней. Она шагнула навстречу, протянула руки, и мгновение спустя я уже прижимал ее к себе.
 
— Я думала, что осталась одна, — тихо, едва слышно сказала странница.
Я смолчал. Легендам о том, что среди нас есть женщина, я не верил, хотя от людей слыхал их во множестве. Впрочем, легенд о себе я слышал не меньше, да и о прочих собратьях тоже. Как и все сложенные людьми сказания, были они противоречивы, нелепы и лживы. Одних из нас люди обожествляли, других проклинали. Одним приписывали сверхъестественные способности, другим в них отказывали. Сходились легенды лишь в том, что мы бессмертны. И в этом от истины были недалеки.
 
— Люди назвали меня Кассандрой, — прошептала странница. — Вещей пророчицей, предсказывающей беду, в которую никто не верит. Как назвали тебя?
 
— Агасфером. Вечным жидом.
 
Она охнула, задрожала в моих руках.
 
— Я, конечно же, слыхала людскую молву о повредившемся умом злобном старце с трясущимися руками, которого проклял назаретянин.
 
— В ней нет правды.
 
Мне было двадцать девять, когда проклятие обрушилось на меня. Но Иешуа из Назарета отношения к нему не имел. Так же, как древнегреческие и древнеримские идолы не оделяли бессмертием Геркулеса, Асклепия, Полидевка… Проклятие пилигрима настигло их в разные времена, в разных частях света и по разным причинам. Я так и не знаю наверняка, за что именно был проклят. Вероятно, за то, что мой отец был святотатцем и в поисках наживы разорял захоронения и осквернял храмы. Возможно, потому, что святотатцем и безбожником был и я сам. А возможно, по иной, неведомой мне причине.
 
— Последний раз я видела скитальца четыреста лет назад, — по-прежнему едва слышно сказала Кассандра. — Во Флоренции, во время чумы. Он называл себя Сизифом.
 
— Его больше нет с нами. Он нашел свой город.
 
— Я думала, что все, кроме меня, уже нашли.
 
— Как видишь, не все.
 
Странница кивнула, в задумчивости сдвинула черные, вразлет брови.
 
— Ты веришь, что с уходом каждого из нас мир становится лучше?
 
Я заглянул ей в глаза, ожидая увидеть мутную бездну с рваными краями. Но увидел лишь горечь, и грусть, и еще что-то, чего распознать не сумел.
 
— Да, — кивнул я. — Это единственное, во что я по-настоящему верю.
 
— А я — нет. Когда последнего из нас не станет, мир захлебнется патокой безнаказанного греха. Без катаклизмов и войн он ожиреет, обрюзгнет и превратится в желе. Аморфное, инертное, хворое и слабосильное. Потом мир деградирует. Потом умрет. Своей смертью, от дряхлости.
 
— Ты пытаешься найти нам оправдание, — возразил я. — Наше существование оправдать невозможно.
 
— Нет, не пытаюсь. Я попросту вижу будущее. Веришь ли?
 
Я отрицательно покачал головой, и она рассмеялась.
 
— Ты и не должен — моим пророчествам не верит никто. Пойдем со мной. Пойдем и займемся любовью.
 
С минуту я молчал. Две с лишним тысячи лет я не знал женщин. Я утратил инстинкт продолжения рода вместе с человеческой сущностью. Но сейчас передо мной была не женщина. Я придерживал за талию единственное существо одной со мной расы и иного пола.
 
«Это приведет к катастрофе, — собрался было сказать я. — Тысячи людей погибнут. Может быть, десятки тысяч».
 
— Пойдем, — вместо этого сказал я.
 
 
2028-й
 
К вечеру ноги вынесли меня к Белорусскому вокзалу. Последние полгода я колесил по России. Воронеж, Пермь, Саратов, Ростов, Волгоград… Я не нашел своего последнего города. Так же, как не нашел его за предыдущие полтора десятка лет в Нигерии и Новой Зеландии, в Турции и Украине, в Канаде, в Японии, на Филиппинах, в Перу…
 
Не было дня, когда я не вспоминал бы то, что случилось в Харбине. И не вспоминал бы слова, сказанные на прощание, в гос­тиничном холле, через четыре часа после того, как впервые увидел странницу, которую люди назвали Кассандрой.
 
— Попробуем встретиться? — неуверенно предложил я тогда. — Через десять лет? Двадцать? Пятьдесят? Назначим город и будем стремиться одновременно в нем оказаться. Кто знает, вдруг нам это удастся.
 
Кассандра долго молчала, потупившись.
 
— Не удастся, — сказала она наконец…
 
— Неимоверная наглость, — оборвал воспоминания гневный и визгливый голос. — Дай, говорит, полторы тысячи, мне, мол, нужно.
 
Я обернулся. Голос принадлежал блондинке средних лет, вульгарно одетой и не менее вульгарно накрашенной.
 
— И что? — заинтересовалась ее соседка по очереди в билетную кассу. — Неужто дали?
 
— Представляете? Собственными руками достала из кошелька, отсчитала и вручила этой мымре. Сама до сих пор поверить не могу. Словно кто-то за руку дергал.
 
— А она что же?
 
— Да ничего, даже спасибо не сказала, кукла задрипанная. Ну и молодежь у нас пошла! Нет, вы все же представьте, нужно ей, видите ли. А мне не нужно, что ли?
 
Я сорвался с места и бросился к очереди.
 
— Где? — выпалил я. — Где и когда это случилось?
 
Блондинка испуганно от меня шарахнулась.
 
— Вам что нужно, молодой человек?
 
— Я спрашиваю, где и когда у вас одолжили деньги.
 
— Да только что. — Блондинка махнула рукой в сторону вокзальных дверей. — Там, на площади. А вам, собственно, какое дело?
 
Не ответив, я метнулся на выход. Вылетел на привокзальную площадь, заметался в толпе спешащих по своим делам людей. Минуту спустя я почуял ауру.
 
Сквозь людской поток, под ругань и мат я бросился к неказис­тому заведению с надписью «Мороженое» над входной дверью. Влетел вовнутрь и сразу увидел странницу.
 
У меня подломились колени, я судорожно схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Это была не она. Не та, которую люди назвали Кассандрой. На меня завороженно смотрела девчонка лет четырнадцати-пятнадцати, явная нищенка, белобрысая, чумазая и растрепанная, выряженная в немыслимые обноски. Официантка с видимым пренебрежением смела пус­тую вазочку из-под мороженого с ее столика, заменила полной и обернулась ко мне.
 
— Ваша знакомая, молодой человек? — брезгливо поджав губы, спросила она.
 
— Да, — пробормотал я. — В некотором роде.
 
— Тогда, может быть, вы заберете ее отсюда? Здесь приличное место, и вообще мы скоро закрываемся. Вы…
 
Я отстранил официантку, шагнул к малолетней нищенке и протянул руку.
 
— Пойдем отсюда.
 
Не сводя с меня глаз, она поднялась, переступила с ноги на ногу.
 
— Ты… — пролепетала она. — Ты кто?
 
Я ухватил ее за плечи и потащил за собой.
 
— Зови меня Агасфером, — сказал я, когда оказались на площади. — Как звать тебя?
 
— Кассандрой.
 
Я обмер. До меня дошло. Ясно, так ясно, как только может быть…
 
— Не удастся, — сказала ее мать в холле харбинской гостиницы полтора десятка лет назад. — Мой час близок. Я знаю свой последний город. Скоро я приду туда.
 
Я ошарашенно помотал головой.
 
— Ты не можешь этого знать. Ни один из нас не может.
 
Она вскинула на меня взгляд, затем улыбнулась.
 
— Ты забыл, что я вижу будущее. И город свой тоже вижу. Не веришь?
 
— Нет! — горячечно выпалил я.
 
— Что ж, моим пророчествам не верит никто. Но не пройдет и года, как меня не станет. Прощай.
 
— Постой. — Я ухватил ее за предплечье. — А как же мир? По твоим словам, с нашим уходом он ожиреет, одряхлеет и умрет.
 
— Мир? — насмешливо переспросила она. — С него не убудет. Теперь прощай.
 
Разбитый и опустошенный, я побрел от нее куда глядели глаза. Не знаю только чьи. Моросил дождь. Скользили по щекам, стекали к губам капли. Отчего-то соленые.
 
Неделю спустя чудовищной силы наводнение захлестнуло Приамурье и Северо-Восточный Китай. Но я к этому времени был уже далеко…
 
С мира не убыло. Я держал за перепачканную мороженым и уличной грязью ладонь свою дочь. Ее аура, черная, бездонная, как у любого из нас, обволакивала меня. Только вместе с болью был в ней еще и страх. Жуткий и вязкий страх от недопонимания и неопытности.
 
— Кассандрой назвала меня мама, — сказала она, глядя на меня снизу вверх. — Ее тоже так звали. Она умерла вскоре после того, как родила меня. Это было в Сирии, в Алеппо.
 
— А потом? Что было потом?
 
— Не помню.
 
Потом наверняка были приюты. И война. И кровь. И колонны беженцев. И снова приюты. Побеги, скитания, нищенство…
 
— Ты знаешь, кто ты?
 
Она знала. Пять лет назад в Бухаресте она встретила пилигрима. Тот называл себя Каином. Он рассказал ей.
 
— Он бросил меня, — прошептала Кассандра, утирая слезы с чумазых щек. — Бросил и ушел искать свой последний город. 
 
Я знала, что это за город, и сказала ему, но он не поверил.
 
— Знала? Откуда знала?
 
— Просто знала и все. И твой знаю тоже. Хочешь, назову его тебе?
 
Я отшатнулся. Пилигрим, которого люди назвали Каином, не поверил ей. Я не поверил ее матери. Но теперь… Теперь я поверю наверняка. Иногда наложившая проклятия сущность позволяет скитальцу самому выбрать дорогу. Я приду в свой город. Приду, куда стремился сотни, тысячи лет. И тогда новую Кассандру, плоть от плоти своей, больше не встречу.
 
Я рукавом утер пробившую лоб испарину.
 
— Нет, — сказал я твердо. — Я не хочу этого знать. 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Я есть Грут
    20.05.2018 21:02 Я есть Грут
    Все пилигримы нынче в Штатах.
    В мечтах о войнах и захватах.
    Бродят по миру, сея беды.
    В чести в Госдепе непоседы.
82 «Русский пионер» №82
(Май ‘2018 — Май 2018)
Тема: Компромисс
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям