Классный журнал

Виктор Ерофеев Виктор
Ерофеев

Осторожно, сосули!

11 апреля 2018 12:00
Постоянный писатель нашего журнала Виктор Ерофеев, как всегда и как положено, парадоксален. Он, например, считает, что от вечной мерзлоты нас спасут сосули. А кто такие сосули, встает вопрос? О них в колонке писателя сказано столь же прозрачно, сколь и туманно. Как и положено, парадоксально.
В городской гостинице открыли массажный кабинет «Умелые ручки» и на дверях повесили гуманные весенние надписи: «Осторожно, сосули!».
 
Только враг человечества мог построить город в таком гиблом месте. Ощущение, что это — адский замысел, рождается по разным поводам. В городе слишком часто пахнет серой. Горожане считают, что у них не все в порядке с розой ветров, но я думаю, что роза здесь ни при чем. Металлургические комбинаты загрязняют воздух на тысячи километров — на это жалуются в Финляндии и в Канаде. Кроме того, в городе подозрительно много красивых женщин и салонов красоты — такое впечатление, что здесь решили кого-то серьезно соблазнить.
 
— Как кого? Вас! — смотрит на меня странное существо.
 
— А вы кто такая?
 
— Я — сосуля.
 
С сосулями у них все в порядке. Хуже обстоит дело с короткой историей города.
 
Ветер, ветер. На всем белом свете. Знал ли Блок, что в Норильске особенно сильно дует? Ветер шквальный, безостановочный. Над городом вместо птиц и бумажных змеев пляшут дикие стаи пластмассовых пакетов. Черные, голубые, лиловые, белые — побочные дети цивилизации и стихийного бедствия. Снижаясь, они прилипают к радиаторам автомобилей, ко всем трем тысячам городских фонарей, которые призваны зимой бороться с полярной ночью, к лицам прохожих. Увернешься от белого — прилипнет лиловый. Дома тоже разноцветные, пестрые, разрисованные, как индейцы. Своей принудительной раскраской они должны поднимать настроение горожан. Но только настроишься позитивно, как тут же видишь: дома жутко обшарпаны.
 
Вбитые в вечную мерзлоту, их сваи ведут себя непредсказуемо, и время жизни у них ограничено. Умерший дом сверкает пустыми глазницами окон — его сносят: улицы лишаются домов, как зубов.
 
В наши годы, когда Сталин возвращается к нам как герой, приехать в Норильск совсем невредно. Впрочем, доехать до него по земле можно только в собачьей упряжке или на такси через Дудинку по скверному шоссе. Пассажирские поезда до Енисея давно не ходят. Значит — лети.
 
Я полетел с желанием увидеть цветущую тундру, полярных сов, зеленых невест-берез, но Таймыр в середине мая еще и не думал растаять. Подо мной лежала бескрайняя снежная пустыня — унылая, как это самое предложение.
 
Когда самолет приземлился, пассажиры первым делом надели в салоне меховые шапки. Норильск — город головных уборов. На вещевом рынке их так много и они таких причудливых видов, что кажется, будто здесь проходит вечный фестиваль шляпочного искусства. На этот фестиваль пускают далеко не всех. Не успели пассажиры надеть шапки, как в самолет нагрянули полярные милиционеры. Вроде бы внутренний рейс: Москва—Норильск, однако покажи паспорт. На вопрос, почему Норильск обладает атавизмом советского режимного города, мне не смогли ответить, но по дороге в город показали рукой на какие-то затерянные в снегах ракетные установки, которые, очевидно, нельзя увидеть с американских военных спутников.
 
В 1935 году в новоиспеченный поселок Норильск прибыла первая партия заключенных в количестве 1200 человек. Говорят, что они чуть ли не все быстро вымерли. Город находился в ведении НКВД вплоть до 1953 года. Главным зданием старого города, состоящего в основном из заключенных и их бараков, был Хитрый Дом — штаб-квартира чекистов, — который до сих пор выглядит добротно, зазывно и даже игриво. На дверях и этого дома та же веселая надпись: осторожно, сосули!
 
Одна из сосуль рассказала мне, что в Хитром Доме должны были отмечаться оттрубившие свой срок заключенные: в назначенные дни очередь выстраивалась длиной с улицу. Возможно, что Хитрый Дом — это не только история, но и мечта о порядке, который нужен нашей стране. В Норильске я не заметил негативных эмоций по этому поводу. Памятник Ленину работы Меркулова стоит на высоком постаменте так, что вождь, выносивший в своем сердце идею концлагерей, развернут в их сторону. Шоферы такси возят пассажиров к Хитрому Дому как к милой достопримечательности, вроде Диснейленда. В норильском Диснейленде можно также, договорившись предварительно с администрацией, заглянуть в рудники (с местным ударением на «у»), а также посетить кладбище зэков. Здесь желательно иметь общенародные нервы-канаты: равнодушно (лучше — наплевательски) относиться к потерям. На месте кладбища — несколько монументов. Самый красивый из них — польский. В виде рельсов, уходящих в небо, с крестами вместо шпал. Поляки даже в Норильске отметились нравственно и эстетически. У них в России — бескрайняя Катынь. Рядом — стеллы прибалтов с именами погибших, построенные в 1991 году.
 
А чуть в стороне — православная часовня с хлопающей на ветру железной дверью. На алтаре я нашел недоеденный пасхальный кулич, горстку металлических рублей и десяток разнокалиберных сигарет, которые бы с удовольствием выкурили перед смертью взбунтовавшиеся заключенные.
 
Однако мои сосули ни словом не упомянули о восстании норильских каторжан летом 1953 года — одном из самых трагических и героических эпизодов русской истории ХХ века, — зверски подавленном солдатами и городскими добровольцами: комсомольцами и коммунистами, вооруженными металлическими штырями. Никто до сих пор не знает число убитых. Полторы тысячи? Больше? Неважно. Неинтересно. Впрочем, мятежников прямо здесь, на кладбище, не расстреливали — их убивали в другом месте. Здесь же закапывали их трупы: в траншеях глубиной меньше метра. Возле часовни стоят давно завядшие венки, расставленные вокруг мемориальной надписи, сделанной на лежащей в стылой воде каменной доске. Ступени, ведущие к этому месту, утопают в жидком, хлюпающем, так никогда и не застывшем бетоне.
 
Такое ощущение, что этот памятник не людям, а бездомным собакам, застреленным по случаю того, что они стали бешеными.
 
Сколько вообще в Норильске погибло людей, мне никто не сказал, но то, что они исчислялись многими десятками тысяч, очевидно. Я хотел было еще походить по этой земле неотпетых страдальцев, но — ветрено, сыро (в тот день потекли трехметровые сугробы); к тому же пора по расписанию обедать и ехать на Медный завод.
 
Не могу сказать, что у меня после этой Голгофы, как называют в городе кладбище зэков, испортилось настроение и я отказался идти в ресторан. В нашей стране мы научились контролировать наши чувства, и нас не удивишь трагедией пятидесятилетней давности. Мы победили немцев, но самих себя нам не победить! Если расстраиваться по всякому подобному поводу, вообще будешь ходить голодным. Наша черствость — воля к жизни. Наша невнимательность к мертвым — вера в бессмертие. Однако, несмотря на такие мысли, я все-таки с отвращением смотрел в окно машины на город, который забыл своих мертвецов. Я был, конечно, не прав.
 
Только в Норильске я понял, что Север чудовищно, сверхъестественно богат. В этом наше национальное несчастье. Если из рудников можно извлекать богатую цветными металлами, играющую на солнце руду и здесь же, разъедая глаза и воздух газом, на Медном заводе в огненных ваннах, с голливудскими спецэффектами зеленых и оранжевых фейерверков, плавить миллионы тонн шихты, чтобы изготавливать трехсоткилограммовые слитки меди высшей марки (99,99% меди), то зачем еще что-то делать, о чем-то думать?
 
Государство уже или еще почти не превращает людей в рабских зэков, но советская сущность города умирает слишком медленно, чтобы поверить в то, что мы переродились. Вечная мерзлота — не в тундре, а в наших головах. Навсегда.
 
В этом городе грязного черного снега есть хорошие рестораны, магазины, где продаются сказочные рыбы, есть краеведческий музей с американским дизайном, театр имени Маяковского, библиотеки.
 
Я слышал от сосуль, что люди, которые обогащаются от производства никеля и меди, хотели бы (в отличие от хорошо знающих этих королей сосуль местные профсоюзы в это не верят, как не верит и вся страна в капитализм) сделать город цветущим: с зимним футбольным полем, спортивными комплексами, прочими радостями. Но энтропия сильнее мечты.
 
В городе нет уже того зоопарка, который был в старые времена. Из пригородных коровников исчезли все коровы — пошли на мясо. Деревьев в городе не сажают. Анютины глазки уже многие годы не появлялись на летних клумбах. Однако положительное влияние вымерших культурных заключенных на местное общество — не легенда. Я был на спектакле в театре Маяковского — я видел исключительно благодарную публику. Мои норильские читатели тоже были благодарной публикой. Они не жалели, что живут в Норильске. Они возмущались тем, что пенсионеров выдавливают из Норильска жить на Большой земле, — это казалось им несправедливым. Восемнадцатилетняя официантка Настя рассказала мне о своем призвании.
 
Интересные существа, я вам скажу, эти сосули. Ради них одних стоит приехать в Норильск. Вот от кого расплавляется вечная мерзлота — так это от сосуль.
 
Входишь, говоришь:
— Здравствуйте, вы сосуля?
 
— Да, я — сосуля.
 
— Отлично! Это ваше призвание — быть сосулей?
 
— Это мое природное состояние.
 
Лучше не скажешь! Я купил себе в гаст­рономе пару золотых сибирских рыб и отправился назад в Москву с чувством, что все мы — патриоты наших сосуль, а если честно, то все мы — сосули.   
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Я есть Грут
    12.04.2018 01:21 Я есть Грут
    Не обобщайте! Нет, не все
    Сосули на грешной Земле.
    Да что мы, в самом деле, в Думе?!
    Вот где кругом одни "сосули"...
81 «Русский пионер» №81
(Апрель ‘2018 — Апрель 2018)
Тема: вечная мерзлота
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям