Классный журнал

Виктор Ерофеев Виктор
Ерофеев

Татьяна и Нобель

06 марта 2018 10:20
Лирический герой этого повествования (возможно, и документального, поди знай?) писателя Виктора Ерофеева разрывается между соблазнами, супротив которых тяжко устоять не только лирическому герою. Поклонница, признание. Да еще какие. Исторические.
В свои восемьдесят с лишним лет она была ну прямо как леденец на палочке, который хотелось все время лизать. Лизать и облизываться. И дальше лизать… Истинная красавица. Худая, стройная, вся куда-то летящая вверх, женщина-лестница, старуха-полёт, с длинными, как будто виноградными, кистями рук, длинными пальцами, яркими пигментными пятнами, морщинистыми, черепашьими ладонями.
 
И этот ее взгляд — взгляд неприступной крепости с шаловливыми подвесными мостами, с рыцарями, сбежавшими из русских балетов, — неприступной крепости, хранящей сундуки памяти.
 
Таких сундуков у нее было бесчисленное количество. Их бы хватило на множество жизней. Она и была этим множеством жизней. Сундуки толпились по годам и по странам. Там были русские сундуки, а также французские, польские, американские. Отдельно на вешалках висели шляпки. Сотни шляпок. Когда шляпок много, тогда это уже не шляпки, а какие-то странные, перемещающиеся половые органы, небрежно прикрытые черной вуалькой или посеребренные пикантными блестками.
 
У нее был прекрасный развратный рот, который она по привычке прикрывала рукой, чтобы не выглядеть слишком желанной. В первый же день нашего знакомства, когда мы остались с ней совершенно одни, на краю бассейна с морской водой, которую качали из Атлантического океана, а океан находился черт знает где, она мне сказала со знанием дела:
— А ведь у вас, дорогой мой, порочный рот.
 
— У вас рот тоже порочный, Татьяна.
 
Тогда я ее в первый раз назвал вот так просто Татьяной, и она, на секунду задумавшись, позволительно ли это с моей стороны, рассмеялась.
 
Среди сундуков в этой неприступной крепости, в которых что только ни валялось: и эмигрантские вечеринки, и аристократическое барахло, и дип­ломатические депеши, — был один сундук, который вызывал всеобщий интерес. Благодаря именно этому сундуку она была королевой. В этом сундуке лежал Маяковский.
 
Да, тот самый Маяковский, который ради нее хотел остаться в Париже или который исключительно ради себя хотел бы забрать ее в советскую Москву. Из трех примерно десятков реально гениальных стихов, сравнимых по масштабу с картинами Вермеера, два-три шедевра были посвящены ей и рождены их любовью тогда, когда он уже давно перестал быть Вермеером.
 
Где-то на горизонте усадебного парка громоздились скульптуры мужа Татьяны, похожие как две капли воды на работы француза Фернара Леже, которые, признаться, казались мне мужицким искусством. Но муж Татьяны был, однако, всесильным Алексом с тонкими усиками, законодателем мод, повелителем журналов, патроном целой толпы знаменитостей.
 
— Только не привозите нам черной икры, — сказала Татьяна. — Нам все норовят привезти черную икру. Холодильники ломятся от черной икры. Вы какую предпочитаете?
 
— Я? Паюсную, — сказал я.
 
Она одобрительно кивнула головой.
 
— У нас недавно был Вознесенский, — сказала она. — Ну да, это такой поэт… Он тоже привез черную икру. Много черной икры. Знаете, на кого он похож? На приказчика. Он такие пестрые шарфики носит.
 
Я с интересом посмотрел на Татьяну, но ничего не сказал.
 
— Хотите паюсную?
 
— Ага.
 
— Я — тоже.
 
Она позвала служанку.
 
Мы пили белое вино и заедали его паюсной икрой.
 
— Отец моего мужа, — облизала икорные пальцы Татьяна, — был умным российским экономистом. Когда в Сов­депии надумали делать нэп, Ленин с Троцким пригласили его к себе, чтобы он запустил рыночный механизм. Через три месяца страна ожила. Ленин с Троцким снова позвали его: «Мы вам очень благодарны. Экономика заработала. Говорите, что вы хотите за это?» Тот посмотрел на Ленина с Троцким и сказал: «Я хочу отсюда уехать. Навсегда!»
 
Мы развеселились. Я даже не стал спрашивать, апокриф это или нет, — мы с Татьяной уже поднялись над историческими реалиями, и мне ужасно захотелось обнять, поцеловать, приголубить ее старое, ветхое, легендарное тело. Маяковский был и остается самым культовым русским поэтом ХХ века. И хотя его практически никто не читает, но зато каждый знает, что он умел с ума сходить от любви. Причем не просто сходить с ума, а страдать на всю вселенную. Так вот Татьяна — родник гиперболических страданий, ставших копилкой самоубийства, — здесь, рядом со мной, в нежном Коннектикуте, уже вся в паюсной икре. Я осторожно взял ее за желанную костлявую руку, уже отчасти чувствуя себя Маяковским, и тогда Татьяна царственно сказала:
— Слушайте, а почему бы вам не поплавать в нашем бассейне? Здесь морская вода.
 
Я посмотрел ей в глаза и кивнул.
 
— Вы плавайте туда-сюда, а я буду за вами наблюдать.
 
Это звучало как приказ. Наверное, она так же разговаривала с Маяковским. Не знаю, был ли у них бассейн, но у нас с ней бассейн точно был. Я снял с себя черную футболку с портретом Кафки и надписью по-английски: «Кафке тоже было невесело».
 
— Откуда она у вас? — спросила Татьяна.
 
— Знакомые шведы подарили.
 
— Шведы… — задумчиво произнесла она.
 
У нас росло количество пауз.
 
— Ну чего вы не раздеваетесь? Снимайте! Снимайте!
 
Я все снял и нырнул в воду. Она поднялась во весь рост и подошла к краю бассейна.
 
— Не хотите поплавать? — спросил я.
 
— Я лучше посмотрю.
 
«Господи, — подумал я. — Что бы на это сказал ревнивый Маяковский?» Но Маяковский, честно говоря, меня волновал все меньше и меньше. Я вдруг понял, что это уникальный момент, что у меня никогда не будет такой уникальной возможности. Я вспомнил, как Толя Зверев — замечательный художник — жил на улице Горького вместе со вдовой Асеева, тоже, надо сказать, другом Маяковского, и как мне Толя рассказывал… А у меня, как назло, никогда не было ни одной старухи! А Толя говорил заманчиво: они пахнут грибными местами — мхом, трухлявым пнем и опятами…
 
Я мотнул головой, отгоняя мечты.
 
— Вылезайте! — скомандовала Татьяна.
 
Я вылез — она откровенно оглядела меня, сверху донизу, как своего подданного. Она понимала в подданстве толк.
 
— Хотите полотенце?
 
Ну да, я хотел, я все хотел, дайте мне полотенце. Она подбросила мне полотенце, как любовную записку… Или у меня уже поехала голова?
 
Я сел в шезлонг. Мы молчали. Я наконец спросил:
— Вот ходят слухи, что Маяковский… Что у него не все получалось…
 
— Что вы имеете в виду? В сексе?
 
— Да.
 
— У него все было в порядке.
 
«О! — подумал я. — Ответ из первых рук. Ближе этих рук вообще ничего не бывает. Надо сообщить литературоведам».
 
— Он был умный? — спросил я.
 
Ответ был неожиданным.
 
— Он был остроумным, — сказала Татьяна. — Вот Бродский — он умный. Мы с Алексом помогли ему с Нобелевской премией.
 
Я посмотрел на нее как на божество и как на вдохновение. Я сразу понял, что она говорит чистую правду.
 
— А вы собираетесь вернуться в Россию? — спросила она.
 
— Ну да, — сказал я.
 
В то лето я преподавал в Вермонте летний литературный курс в чудесном университете. Несмотря на то что харассмент брал свое, это было как раз время первой волны харассмента, моя прекрасная аспирантка доверила мне свою американскую судьбу, и мы жили с ней душа в душу на кампусе со стрижеными газонами.
 
— Зачем? — спросила Татьяна. — Зачем вам возвращаться?
 
Я сидел рядом с ней, едва прикрытый полотенцем, с ней, которая когда-то хотела утащить Маяковского в Париж, и утащила бы, если бы другая девушка не уволокла его в Москву и не посадила бы на цепь.
 
— Пойдемте в дом, — сказала хозяйка. — Здесь становится жарко.
 
Я подхватил ее под руку, и мы двинулись в красивый просторный дом. Там, в этом доме, она мне сказала:
— Если вы останетесь, мы вам… ну вы понимаете.
 
Воображение разыгралось. Я представил себе, как брожу здесь по парку, среди огромных, многоцветных скульптур Алекса, сочиняю свою нобелевскую лекцию, думаю о неизбежном черном смокинге. Два соблазна. Татьяна и Нобель. Они вместе разглядывают мое полуголое тело… Я почувствовал приближение, стремительное приближение, могучую судорогу глобального счастья.
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Я есть Грут
    7.03.2018 00:29 Я есть Грут
    Пока не буду утверждать,
    Что счастлив Нобелю давать.
    Начну, пожалуй-ка, с Татьяны,
    Забив на бабкины изъяны.
80 «Русский пионер» №80
(Март ‘2018 — Март 2018)
Тема: соблазн
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям