Классный журнал

Марлен Хуциев Марлен
Хуциев

После перерыва

05 марта 2018 09:40
Постоянный кинорежиссер нашего журнала Марлен Хуциев так умеет рассказать, что и увидишь сразу, и поверишь, несмотря ни на что. Единственное, чему удивляемся: а вот как Марлен Мартынович справляется с соблазном экранизировать все эти колонки?
Витольд двигался по набережной по направлению к Киевскому вокзалу.
 
Эта спокойно-округлая фраза даже не пытается показать весь трагизм происходящего.
 
Так, идет человек по набережной, гуляет, может быть.
 
Он не гулял, он двигался, и не быстро. Не быстро, потому что замерз, окаменел до какой-то нереальной степени. Дальше, наверное, начинается кристаллизация тканей — так он думал.
 
Причем думала левая сторона головы, правая окончательно заледенела. В такой ситуации появляются видения — полярники это хорошо знают. Видения Витольда были литературными (как и большинство видений). Он видел себя со стороны — ледяной, переливающийся скелет с зеленым эмалированным чайником. Чайник кипит — скелет хочет согреться, прижимает к ребрам облупленный хозяйкин чайник…
 
…А ветер свистит в ребрах-сосульках, и пусто, пусто на всем свете. И зубы бьют чечетку, как матросы…
 
Но вот автомобиль, «жигуленок».
 
Бросился, остановил. За стеклом человек, вроде знакомый. Взгляд внимателен, задумчив. Его не пугает скелет с чайником.
 
Где я его видел?
 
…— Я погибаю, — не крик, шепот.
 
Хлопает задняя дверка. Маленький человек с большой головой отрывает меня, относит к фонарю, прислоняет. Все это он делает ловко, скоро, сноровисто…
Уезжают…
 
…А я иду, шагаю по Москве, — вспомнил.
 
Только теперь он с усами…
 
Ветер выбивает слезу, золотые звезды катятся в реку… Это конец.
 
Но нет, не конец еще. Еще одна машина. Тот, кто за рулем, знаком мне, но сейчас он меня не узнает…
 
— Па-а-шш-ел… — заикаясь, выкликнул он.
 
Почему они так безжалостны?
 
Скелет мой смущен. А у меня нет к этим людям злого чувства. Наверное, я отморозил злость… Что будет следующим?
 
Иду. Иду — иду — иду!
 
Впереди — клубы пара. Нет, скорее, розовый туман. Понятно: это арктический мираж.
 
Кто-то гудит и гудит у меня за спиной.
 
Дама за рулем. Вечернее платье. Серебряное, в блестках. На плечах — 
чернобурка…
 
— Прекрасная незнакомка, спаси меня!
 
Дыша огнями и туманами!
 
Не хочет спасать, хочет объехать, сдает назад, виляет влево и исчезает в клубах пара.
 
Удар! Лязг железа, всплеск черной воды.
 
— Так-так-так…
 
— Так-так-так, — работает движок.
 
Тянутся от колодца, пропадают в темноте брезентовые шланги…
 
Человек в тулупе. Вышел из пара. Подходит. В руках бутылка. Портвейн. Пахнет портвейном.
 
— Авария, — говорит человек, — ах, что ты будешь делать… Видишь, — показывает бутылку, — сейчас мы ее забросим в матушку Москву-реку… И поплывет она, голубушка, поплывет по морям и океанам. Мы ж — порт пяти морей! И напорется на нашу бутылку какой-нибудь авианосец… американский… или подводная лодка атомная… Трах-бах — пошли на дно…
 
Здорово, правда…
 
— Т-там автомоб-б-биль в реку… уп-пал, — губы не шевелятся.
 
— А чего ты стоишь? Звони 09.
 
Оглядываюсь. Чудо! Это просто чудо! Я стою на площади Киевского вокзала! Дошел! Этого не должно было случиться — но! Дошел!
 
Бледные буквы «Ресторан» в черном небе.
 
Никуда я не буду звонить. Я пойду туда, там тепло. Не смогу идти — поползу!
 
Машет руками швейцар за стеклом. Машет, машет. Но я не ухожу. Я стою, я вмерз в асфальт.
 
Открывает дверь. Сразу сую сколько есть в кармане.
 
Он впускает меня. Нет в мире человека лучше, чем этот в фуражке с золотым околышем!
 
— Нет мест…
 
— Чего-нибудь… — Он понятливый, он уходит, он хороший человек.
 
Какие-то ребята в галстуках курят у дверей, смотрят на меня с любопытством…
 
Приносит рюмку водки… Руки не слушаются, расплескал половину… Глоток! И, конечно, не в то горло… Так и должно быть!
 
Закашлялся, зашелся, перехватило дыхание, потемнело в глазах.
 
Тьма. Все!
 
…Какой-то луг… трава зеленая, сочная…
 
Какие-то предметы расставлены в беспорядке… Названия их я не знаю… И людей тоже не знаю, людей, что прогуливаются так не спеша…
 
— Я — Иокаста, — говорит какая-то миловидная Иокаста. — Вторая «о», предпоследняя «т»! Вы не узнаете меня?! — И начинает кулачками бить по спине: — 
Кроссворд, кроссворд, недорешал, недорешал…
 
— Дорешаю, дайте только вздохнуть… вздохнуть, я не могу вздохнуть…
 
— Давай, парень, давай! Сейчас, сейчас раздышишься, ничего… Ну, легче?
 
— Положить его надо…
 
— Ни в коем случае, как бывший военфельдшер… категорически протестую… Ну, ожил?
 
Я — не знаю.
 
Слева миска салата. Оливье.
 
Справа какая-то рыба. Как противно она пахнет… И этот салат — оливье. Терпеть его не могу… Но это все чепуха. Главное — тепло! Тепло, тепло!
 
— Ты ешь: рыбка, салатик… А потом рюмашку… — И официанту: — Три стакана чаю. Погорячей, с лимоном… И покрепче, покрепче сделай, друг! Человек совсем уж якоря отдал, еле вытянули… Ликер есть?
 
— Только кофейный.
 
— Пойдет. В лечебных целях.
 
Не могу есть. В горле спазм.
 
— Чайком, чайком — протянет, а там и бутербродик… Это у тебя на нервной почве.
 
— Нервы — бич нашего времени, — говорит барышня с высокой прической и улыбается. Она жалеет меня.
 
Меня начинает колотить.
 
— Чего — припадок? — негромко говорит кто-то.
 
Маленьким часто плакал, по любому поводу. Потом как-то сошло…
 
Чужие люди вокруг, а я плачу и слез не утираю… И не стыдно мне, плачу, и становится мне легче. Легче и легче.
 
Тактичные люди.
 
— Простите, накатило как-то… все разом, сейчас… я сейчас…
 
Барышня с высокой прической дает вчетверо сложенный пахнущий духами платок…
 
— Ну, раз плачет — кризис миновал. Ответственно говорю, как бывший фельдшер.
 
Кто они? Хорошие лица, доброжелательные. Солидные ребята, и все в галстуках… У людей праздник, а я все испортил… Как стыдно… Ой, как стыдно!
 
— У вас… что-то торжественное… Простите меня… Честное слово, так паршиво все… так паршиво… — И я снова заплакал.
 
— Я сама сейчас заплачу. — Это та, с высокой прической.
 
 
— Костя, спроси у официанта: у них валерьянка есть?
 
— А мы без валерьянки! Чок! И закусить, обязательно закусить, через не могу! А насчет торжественного — это ты угадал. Вот он первый в нашем классе член Коммунистической партии Советского Союза. С сегодняшнего дня, с 17-го, — новый боевой член!
 
…— ШРМ знаешь? Ну, мы оттуда. Решили отметить знаменательное событие… А… вы кто будете по профессии?
 
— Сначала учителем был… а теперь — вроде кинорежиссер… Так получилось… — Попробовал улыбнуться — не вышло.
 
— Ну! И как оно, в искусстве?
 
— Не ладится…
 
— Не все сразу, — сказал тот, что был постарше (потом выяснилось, что он был староста). — А какие планы? Современные?
 
— Разные… Не нужны они никому…
 
— Ну-ну… Сегодня не нужны — завтра только подавай. Ты, извини меня, впал в это дело… в пессимизм. Опасная штука — сгложет, как ржа железку. Ответственно говорю, имею опыт… Меня когда с начальника цеха турнули, запил даже… Но — товарищи помогли — выправился… Мы — марьрощинские, нас так просто не сшибешь. Верно, орлы?!
 
— А по какой тематике? — спросил новорожденный член КПСС. — То есть каких предметов касалось ваше преподавание?
 
— История, обществоведение. Ну, информатика… но это так, на уровне самодеятельности…
 
— А числишься где? Ну… официально?
 
— Нигде.
 
— Так не бывает.
 
— Бывает. Не я один такой…
 
— Да-а… Коммунизм так точно не построим…
 
— А надо?
 
— Это долгий разговор…
 
Тут заиграла музыка, на эстраду вышла певица, немолодая, но очень хороша она была собой, запела.
 
Стало тихо в зале. Пела она… хорошо пела. Русскую песню… Я люблю ресторанную музыку, ресторанное пение, люблю советские песни, и не важно, что под них жуют котлеты по-киевски и выпивают. Это даже хорошо. Есть другие мнения? Ради бога.
 
— Клен ты мой опавший, клен заледенелый, что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?
 
В десятку. Это было в десятку.
 
Молодой партиец встал. Лицо его было строго, но вместе с тем было в нем много трогательной нежности. Чувств своих он, наверное, высказать бы не смог, не нашел бы нужных слов… Все нужные слова были в песне. Двинулся к эстраде.
 
— Геройский парень, — сказал, наклоняясь ко мне, староста класса, говорил как своему, как давно знакомому. — Но лирика его ломает, на атомы она его раскладывает… Парадокс… Да я сам такой…
 
…— Или что увидел, или что услышал, — пели уже два голоса. Оркестр подстроился, и уже закусила крашеную губу официантка, опустив голову, оперся крепко на стол локтями пехотный капитан, замер беспечальный грузин, — песня брала свое, брала за душу…
 
— А знаешь что, — вдруг сказал староста, голос его был хриплый. — А давай к нам… Нам историк нужен, это мы устроим… чего там, — два дня в неделю… А кино… Хочешь, я тебе целую киностудию подарю? У нас на «Серпе» хорош-шая студия… К нам даже с «Мосфильма» приезжают, когда у них не хватает… как там у вас называется? Площадей каких-то…
 
— Павильонных.
 
— Вроде того. У нас и артистки есть, вон, сидит напротив тебя — королева Марьиной Рощи — в самодеятельности веером переиграла… Ну, за хорошее дело сам бог велел! — Староста встал. Встал и я.
 
Чокнулись.
 
— Э-эх, как жену чужую, обнимал… березку, — пропел староста. — Но — по последней, а то заведемся до утра!
 
Утром проснулся — и три хороших новости. Первая — я был совершенно здоров, что было просто невероятно. Даже насморка не было. Вторая — на кухне у зеленого хозяйского чайника лежало извещение: пришла посылка. Конечно, теплые пальто и ушанка. Извещение лежало на недорешенном кроссворде, на том месте, где в ровные ячейки аккуратно было вписано: «Иокаста».
 
А третье — позвонил Цып Цыпыч — редактор с «Мосфильма», «умный мужик». Почему его так звали — совершенно непонятно. Фамилия никак не подходила. Может быть, из-за вкрадчивой кошачьей повадки, но не какого-нибудь сытого домашнего котяры — нет, это был опасный хищник, бездомный, ничейный дворняга, которого лучше обойти сторонкой.
 
— Ну что, скандалист, — начал Цып, — прославился? Только о тебе и говорят. Но я не осуждаю. Все правильно. Удивил и порадовал. Но — дело прошлое. А у меня к тебе есть дело. Нет, на студии не стоит… Ну, сам понимаешь… пусть угомонятся трепетные души… А не заехал ли бы ты ко мне? Адрес — записывай. — И он продиктовал адрес. — Сойдешь, спросишь Чернослив — любой покажет… Поднимаешься — и прямо мой подъезд, этаж 4-й, квартира 44 — все просто.
 
Все действительно было просто. А Чернослив — это была ржавая труба, выходящая из овражного скоса; только из-за холода ничего из нее не текло — на трубе висела щепастая иссиня-черная сосулька. А мне холод был теперь нипочем: теплое пальто, хоть и было тяжеленным, грело со страстью кочегарки. Были такие румынские пальто — овчина, крытая брезентом.
 
— Есть один человек, — начал Цып. — Серьезный. Более чем. Написал сценарий для Рижской студии — ну, разная там Прибалтика, романтика, лесные братья… И уж больно ладный сюжет, жалко, хочется еще раз его в дело пустить… на московском материале, послевоенном… Ну заключили мы с ним договор, ну написал. Халтура. И сам понимает, и дел у него на тыщу лет вперед… некогда ему с этим сценарием возиться… А ведь если приложить старанье и смекалку — может получится, очень даже может. Получится — перспектива. А что есть перспектива? Постановка.
 
— Детектив?
 
— Ну детектив. Все вы — чистюли, хотите не пойми чего, Алена Рене с кровью… а народ любит детективы. Хорошо смотрит, хорошо пересматривает… А это деньги… До коммунизма — далеко… Короче, я тебя рекомендовал — хватит по коридорам подметки протирать… Человек ты с твердой жизненной позицией, как показали последние события. Наш человек. Он, конечно, хочет с тобой встретиться, поговорить… Ну что? Звонить?
 
Цып взялся за телефон, крутанул диск:
— Стройка века? Ну я, я… Ну что, пил кофе на Мартинике? Да-да… тут… Я плохого не посоветую. Лучшее из того, что есть. Послушай, я тебя подводил? Кто тебе Унтерна подбил? А-а! Никто не верил… Дай срок, и Савинкова сладим… Ты что-то про Феликса говорил… Да, заинтересовались, и очень… Вижу, вижу перспективу… Совместно с ПНР? Что скажу? Праздник, который всегда с тобой, — вот что скажу… В Закапанах придется дачу строить… Вашу энергию да в мирных целях… Да, объясню, как доехать… Ха-ха… Ну конечно, работа, работа, ничего, кроме работы…
 
И, повесив трубку:
— Ждет. Не упусти шанс… Раз в жизни такое бывает…
 
Говорили о разном: что много может, со многими дружит, что редкий трудяга, что человек широкой натуры и обширных и неожиданных знаний. Что многим помог и что многие его не любят. Все звали его Хем, ему нравилось. О себе он говорил так:
— Я — твидовый пиджак, не выйду из моды, а носить будете всю жизнь. Дети будут донашивать. А потом перелицуют и внукам достанется!
 
Вот он стоит передо мной. Плотный, невысокий. Бороды и в помине нет (тогда почему Хем?). Мягкий, доброжелательный человек. Немного усталый. В очках. Интеллигент.
 
— Во, перечитываю Гете. «Фауста». Талант, в каждой запятой бездна таланта… Но что же это за непознаваемая сила, коли она готова вступать в договорные отношения? И как следствие — в товарно-денежные? Непознаваемость ее не такая уж и безграничная.
 
Подпись кровью — бутафория.
 
Цель ее — познание человеческой породы. Зачем? Если стремится познать — не так уж всемогуща. Я думаю, с этой силой вполне можно иметь дело. Вполне. Но цели я не понимаю. Извести род людской? Из—вести и что делать? Растить новый? Но ведь будет то же самое… Значит, все сначала. Похоже, никакого плана там нет, импровизация… Ну посылают резидентов… Но тоже так себе работники. Привлекательность зла? Так ведь это бульварное чтиво. Может быть, у них есть идеалы? Уверен, есть. Но они недостижимы, как коммунизм… Много брака — выродки, маньяки… Конец света отодвинут в бесконечность единогласно. Но главная ошибка — простой человек им неинтересен. Только гении и злодеи. Но это не дает полной картины мироздания. Значит — тупик. Лень копнуть сапиенса-середнячка. Значит, будет ходить по кругу. Вот такая критика чистого разума!
 
Пауза.
 
Разговор этот шел в небольшой светлой комнатке над гаражом, совершенно пустой, если не считать маленького токарного станочка на свежеструганном верстаке. У станка возился человек средних лет, типично шоферской внешности, он протирал станок куском старого вафельного полотенца. Замечательно пахло машинным маслом.
 
— А ведь вы не согласны со мной, — помолчав, сказал Хем. — Я же вижу… Почему вы не спорите? Хотя в этой белиберде, которую я нес, есть одна здравая мысль, заметили? Какая?
 
— Что можно договориться.
 
— Да-да. Именно. Не ошибся Цапыч, прислал правильного человека. Другие были так себе, все поддакивали… Ну, может, мы и сварим кашу… — Хем широко улыбнулся, показал крепкие вставные клыки.
 
— Отличная штучка, — подошел человек шоферской внешности (он на самом деле был шофер и по совместительству мастер на все руки — человек в хозяйстве незаменимый).
 
— На Кировской купил. — Хем погладил станок, включил, выключил. — Ну, довел до ума?
 
— А как же!
 
— Мальчишеская мечта, ехал мимо, зашел, купил… Пусть будет. — Оглядел комнату. — Славно здесь работать будет… Поставлю табуретку, на табуретку машинку… Красота… Ну, пойдемте, вижу, вы заскучали.
 
Дача была большая и фрагментами недостроенная; она напоминала декорацию.
 
— На стройке живу, — говорил Хем, когда они шли по стеночке в коридоре: пол отсутствовал. — И знаете, привык… — Он был в хорошо подогнанной телогрейке и тяжелых меховых унтах. — В незаконченности есть перспектива… А впрочем, мне все равно, я — функция. Могу только писать. Работа, работа, ничего, кроме работы… Эта антикварная лавка — мой парадный кабинет. Но я здесь не работаю, невозможно… А поговорить — вполне…
 
Витольд огляделся.
 
Огромный письменный стол, резной, дубовый. Письменный прибор, бронзовые подсвечники. Множество каких-то фигурок, резное дерево, резной камень, резная кость. Напольные часы в углу — маятник отмахивает время… Портрет хозяина: он задумчив, смотрит в окно, рукопись на столе, ветка яблони, вся в белых цветах, отодвигает штору…
 
— Утро нашей Родины, — дал комментарий Хем.
 
Ну, конечно, медвежья шкура на полу, камин, над камином драгунский палаш и казачья шашка вперекрест… И фотографии, фотографии: Фидель в бороде, знаменитый поэт, всемирно знаменитый физик, футболист с мячом, певец у микрофона, маршал в орденах… И сам хозяин — с рыбаками, с собаками у нарт, с рыбой-меч, над поверженным зверем в саванне…
 
— Дорогому, любимому, другу, от читателя и поклонника, рыбак — рыбаку… Настоящему мужику… Как солдат солдату…
 
— Ну разве можно здесь работать? Пишу на кухне… Уговорили устроить чайную комнату, привез из Японии оборудования полный комплект… а ничего нет лучше алюминиевой кружки, да чтоб не чай, а деготь, да вприкуску… Ну, поговорим?
 
…— Не так все идет, не так. Литература, журналы — это все потеряно… А вот кинематограф — тут можно кое-что сделать… Есть такое мнение, высказывается… Я по образованию историк, люблю историю, крепкий сюжет, а не эти нувель ваг… да еще в российском исполнении… Вот говорят — современность. А я ее каждый день вижу… со всех сторон, со всеми ее настроениями, дождями и конфликтами… Он и она — ну и пусть живут, а все эти любит — не любит, не любила — полюбила, любила — разлюбила — это все прошло, забылось, никто и не вспомнит потом… Вы со мной не согласны?
 
— Не во всем.
 
— Правильно. Пусть расцветают все цветы… Только одни больше, а другие меньше… значительно. Гомеопатически, так сказать… Вот, ищем людей. Те, которые сняли одну-другую худосочную фильму, не нужны, они уже отравлены импресьоном — бог с ним. А вот те, которые ходят по студийным коридорам, которые только прилаживаются, которых гонят — потому что конкуренты, хотя у нас для всех открыты двери… Эти — нашего призыва.
 
Без стука вошел молодой человек, белокурый красавец, но имеющий в лице что-то лисье:
— Звонили насчет…
 
— Знаю… Перезвони, скажи: занят. Освобожусь и сразу… Прямо сейчас перезвоню!
 
— Насчет обеда…
 
— Минут через сорок… Не мешай!
 
— Я глотну… аперитивчика…
 
— Глотни, глотни…
 
Но молодой человек не ушел. Он приятно улыбнулся Витольду и сказал:
— А у нас есть общие знакомые. Некто Глинкин Евгений.
 
— Иди! После!
 
— Секретарь мой. Алеша Попович, он же надежда российской словесности из Ошанинского семинара… Постигает таинства созвучий и рифм. Хваткий малый… Испортил настроение: ежемесячный профилактический осмотр — надо же быть в боевой форме. — Хем улыбнулся, но как-то криво. Видно, мысли о медицине не были ему приятны, как всякому нормальному человеку…
 
— Значит, продолжаю. Армия у нас есть. Ну, отбор там — это важно, но это потом… Сначала — мастерская — назовем так… Чтоб обнюхаться… Потом объединение. Нас поддержат. Почему я говорю с вами так, в открытую? А мне понравился ваш поступок, не всякий укажет нашему Орфею, — Хем улыбнулся, — его шесток… Да, я пристрастен… Значит, будем перекраивать… Но — в замшевых перчатках… Поддержка у нас сильная. Нужны занимательность и качество, история и детективы, и никаких туманов и дождей. Полная ясность! Детали обговорим после обеда. Пошли!
 
Компания за столом собралась причудливая. Хем каждого представил.
 
— Ну, с Алешей вы знакомы. Дядя Вася — лучший егерь в мире, с членами Политбюро на «ты». С Васей Сталиным дружбу водил, ну… и иногда уделяет мне минутку… Пишет книгу «Про собак». Много написал, дядь Вась?
 
— Про собак кончаю, за людей вот примусь.
 
— Видал каков! Сеон Томпсон!
 
— А это наш болгарский друг Тодор. Он мне от бабы Ванги подарочек привез… Тодор, не пойму: ну карандаш — хорошо, ну НВ — мой любимый… А почему не заточен?
 
— Мастер сам заточит, — ответил болгарин.
 
— А, вот так… Ну хорошо… Хорошо… А это мой большой друг, работает в жанре, которому название еще не придумано, этакая словесная глиптика. Ну, мил человек, подавай урожай.
 
— Гони трудодни! — глухо ответил мастер неизвестного жанра.
 
— А ты почитай, мы послушаем…
 
Мастер неизвестного жанра порылся в карманах, разложил перед собой мятые клочки и объявил:
— Фамилии и клички!
 
— Просим!
 
— Карлик — чех. Фрау Мебель — немка. Блеф — персонаж.
 
Трехгрошовая — кличка.
 
Пупец — фамилия.
 
Новобранцы: Понорошку — молдаванин. Понорошко — хохол.
 
Рахат и Лукум — басмачи.
 
Товарищ Смерч — балтийский матрос.
 
Фразы:
А Лифчик просто открывался. Вариант — раскрывался.
 
— Чем занимается Константин? — Констатирует!
 
Никому из ниоткуда — ни за что!
 
Обнажил финку… И что только в них находят…
 
Егерь хрюкнул.
 
— Малая Расстрельная, угол Конвойной…
 
Стихи:
Дети танцуют, а взрослые пьют, —
Праздником это в народе зовут…
Бодро шагает наш Первомай, —
Только бутылки сдавать поспевай!
 
Еще:
Эх, не краля Пастила:
Вмиг разделась и легла!
Ей достался для услад
Не мужик, а мармелад…
 
И последнее… вот. Прямо сейчас сочинилось:
 
Пан Дрон и Эутен Тушонкин
 
В Париже поменялись женками!
 
— Небогато, — помолчав, сказал Хем. — Не потряс, не в ударе ты сегодня… Ну, на трешку натянул — на, получи! — Протянул купюру. — А последнее — просто хамство. Сонеты. А пепел съешь — это налог на безвкусицу.
 
Мастер неизвестного жанра покорно достал зажигалку, поджег листочек, слизнул пепел.
 
— А за это — прими! — Хем протягивал большой бокал зубровки. — Расседлай мозги!
 
Была еще какая-то графиня из Ниццы. Графиня держалась скромно-скромно, но как начинающая хозяйка дома. Был еще кто-то…
 
Обедали долго.
 
— Кофе нам в кабинет, — распорядился Хем.
 
— В какой?
 
— В малый.
 
Малый кабинет был просто кладовкой, заваленной связками книг.
 
— Никак не устроюсь, ну, видно, не судьба… Да, в общем, мы обо всем и поговорили… Да… Я уезжаю на неделю — дней на десять…
 
Охотиться нельзя, дядя Вася говорит: «По такому климату стрельба не клеится!»
 
А! Языкотворец. Была у меня Испания запланирована — вот и съезжу, отмечусь, так сказать… Работать можете здесь… Не хотите — путевка в Болшево на 24 дня устраивает? В понедельник она вас ждет… Можете прихватить с собой княгиню — она скучает… К тому же она замечательная стенографистка. Не хотите? Ну, значит, поскучает. Сроков прошу не нарушать; что как поправить — все к Цапу, он все знает…
 
— А можно ту, прибалтийскую историю прочесть?
 
— Разумеется! Алеша, найди «Янтарный скол». Я сказал, найди! Да, срочно! Ну, кажется, все, на электричку 20:45 вы успеваете, вас отвезут до станции… Да, может быть, вам деньги нужны? Не надо стесняться. Не нужно? Ну, как хотите… а то… Ну, нет так нет!
 
И подумайте, подумайте о том, что я вам говорил. Хорошее дело — хорошая жизнь: сначала — по способностям, в будущем — по потребностям!
 
На станцию вез Алеша Попович. Ехали с болгарином. Ему тоже нужно было в Москву.
 
Алеша не умолкал:
— Прошлый год, на Маслену, мы с Женькой Глинкиным ушли в разгул…
 
Ну вот, идем из одного дома в другой — арбатские переулки, метель, ночь…
 
Я читаю Пастернака! И вдруг из-за угла выскакивает какой-то… и что обиднее всего — «запорожец»… бьет меня, я падаю, теряю сознание… Мерзавец, конечно, скрывается… И что же друг мой Глинкин? Испуган до поносу… Не знает, что делать… Мечется… И что же он придумал? Не в «скорую» звонить, нет! Он зарывает меня в сугроб… И сбегает. Как говорится, «нет человека — а я тут при чем?».
 
Ну, поутру отрывают меня дворники, а я спал… Разбудили — ахают! Ну, встал, отряхнулся… И что интересно — ни насморка, ни ангины… Повезло: зима была теплой… Надо как-нибудь заехать к вам на «Мосфильм», морду Женьке набить…
 
Вагон был пуст, если не считать двух пожилых цыганок, сидевших в середине — там теплее. Болгарин был молчалив. Да и Витольду было о чем подумать… Колеса стучали, и можно было загадать — по стуку, — что будет, но колеса стучали то «да-да-да», а то «нет-нет-нет».
 
— А он (имелся в виду Хем) могущий человек? Мне говорили…
 
— Мне тоже…
 
— Я поэт… я хотел бы издать сборник своих стихов в России… Как вы думаете… его помощь… содержит в себе весомость? Он дал обещание.
 
— Думаю, поможет. Уверен.
 
Цыганки перешептывались, косились на болгарина…
 
— А что это за история с карандашом, какой в этом карандаше скрыт смысл?
 
— Что могу сказать… Он был у бабушки Ванги, они долго говорили… Он подарки присылал… Мне кажется, он понял… А вы что думаете?..
 
— Эй, женихи, молодые-красивые, — крикнула цыганка, — дайте сигаретку!
 
— И не молодые мы, и не красивые, и не курящие.
 
— А погадать?
 
— Спасибо.
 
— Не бойтесь, ребята. — Цыганка подошла, села, расправив юбки. — Все у вас хорошо будет… А не будет… тоже хорошо! Обещали вам, — закатила глаза, — золотые горы… Золотые-золотые… обещали! — сказала она с нажимом. — Обещали, обещали, обещали, — засмеялась и ушла.
 
В Болшево Витольд не поехал. Работал дома. Писал, переписывал, торопился.
 
— Не обрадую тебя, — сказал Цап, умный мужик, и взял рукопись равнодушно. — Уехал наш друг в Испанию… и решил познакомиться с местной медициной… Ну что тебе сказать — напугали они его до чертиков. Прилетел вчера — и прямиком в ЦКБ. Ну, там успокоили, даже посмеялись над иностранными коллегами… А он — ну, естественно, не верит — естественно… И вот результат: нервный срыв, неслыханных масштабов… Выбыл на полгода — это минимум… Княгиня… ты ее видел? Не отходит от него… Да… А ведь какой крепкий мужик! Ты в Болшево не ездил? Зря… Путевка есть — можешь воспользоваться… А может, уже не можешь — сгорела! И все — сгорело…
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Я есть Грут
    5.03.2018 18:26 Я есть Грут
    Опять киношная тусовка.
    В неё не влезет полукровка.
    А если влезет - не протянет.
    Своим там никогда не станет.
80 «Русский пионер» №80
(Март ‘2018 — Март 2018)
Тема: соблазн
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое