Классный журнал

Андрей Макаревич Андрей
Макаревич

Моя революция

09 ноября 2017 13:04
Музыкант Андрей Макаревич убеждает читателей, что он не хотел переделывать мир. Но если твои кумиры — The Beatles и тебе шестнадцать, разве можно остаться в стороне? Тем более когда Джон поет такое: «You say you want a revolution Well, you know We all want to change the world».
С юных лет я не любил все революционное. На эстетическом уровне. Исключение составляли, пожалуй, буденовки — красиво нарисованы, я еще не знал, что Васнецов придумал их вовсе не для красных кавалеристов. Не нравились советские плакаты к празднику Октября — циклопические матросы, рабочие и крестьяне с мускулистыми шеями толще голов и яростно-возвышенными лицами. При всей любви к русскому авангарду не нравились революционные плакаты Маяковского: грубый и условный красный пролетарий красным молотом вбивает в землю шарообразного черного буржуя — первобытной ненавистью веяло от этих подмалевков. Не нравилось.
 
Моя бабушка Лидия Антоновна, учитель биологии и покровитель юннатов, привила мне любовь ко всему живому — от муравьев и мошек. Я мог часами лежать в траве и не дыша наблюдать за каким-нибудь жуком или лягушонком. Так вот, природа не знает революций. В природе рождаются, живут, продолжают род, умирают. Да, едят друг друга. Но строго следуя мудрым законам мироздания — никто никого не убивает ради убийства. Будь быстрым, ловким, и тебя не съедят. Совершенствуйся. И антилопам не приходит в голову свергнуть львов. Да, в стае могут состязаться и даже биться не насмерть за место вожака. Это называется «естественный отбор». Но в целом жизнь природы подчинена единой великой гармонии.
 
Мы, люди, быстро исправили этот непорядок.
 
Революции возникли практически одновременно с человеческой общиной. Потому что оказалось, что тех, кто наверху, меньше, а пирожных у них больше. Да они у них все! И они сами решают, кому раздавать объедки! И вот возникает некто пассионарный. Да какого хрена, думает он, почему они, почему не я? Он встает на камень (бочку, броневик) и возглашает: идите, люди, за мной. Я знаю, как надо. Через четыре года здесь будет город-сад! Со всей своей пассионарностью. И население, собравшееся вокруг раззявив рты, превращается в революционные массы. Не все, конечно, — а всех-то и не надо! Знаете, сколько было в России большевиков на момент революции? Одиннадцать сотых процента! Ничего, хватило. И их, и дураков вокруг. Здесь очень важны сочувствующие — пусть втайне, пусть в душе. Почему весь мир обожает фильмы про благородных бандитов и равнодушен к фильмам про героев труда? Потому что человек, поднявшийся против системы, — это так романтично! Тем более что система эта заскорузла и каждого однажды да обидела. Девушки шепчутся с восхищением: он такой крутой. А ты, который был героем только во сне, завидуешь глубоко внутри. И желание хоть как-то, безопасно, приблизиться заставляет помогать. Кто денег дал втихаря, кто в своем подвале спрятал от полицейской облавы… Ты спрятал гиену, идиот! Они же тебя через пару лет повесят! Куда там…
 
И вот, представьте, получилось. Десять человек, рвавшихся к власти, скинули сотню в эту власть вцепившихся. А нечего было ослаблять хватку. Скинули, поубивали, посажали, провозгласили. Какова задача номер два? Правильно — эту самую власть удержать.
 
Чтобы не было как с только что убитыми и посаженными. Тем более что с обещанным городом-садом как-то не получается. На скаку рубить — пожалуйста, экспроприировать — ради бога, лапшу на уши вешать — умеем, а вот с городом-садом — не очень. Не идет созидание. Поэтому народ следует приструнить и напугать. Все, наскакались. К тому же народ этот из революционных масс сам на глазах превращается обратно в население и, поняв, что с садом, да и с городом его бессовестно нае…ли, начинает тревожно озираться вокруг. Поэтому любая революция тут же оборачивается диктатурой. Полетели головы, посыпались погоны. А где-то на самом краю этой несчастной территории уже родился новый пассионарий. И растет на глазах, сволочь.
 
И вот почему я должен все это любить?
 
Мне четырнадцать лет, я в девятом классе и обо всех этих глупостях еще не думаю. Я сижу на задней парте, тихонько барабаню по ранцу, расписанному Битлами в разных позах, электрогитарами и названиями битловских песен. Я изрисовал его так, что натуральный рыжий цвет его почти не читается. Я барабаню и думаю о первом аккорде с пластинки «Hard Day’s Night» — как же он берется? Мы делаем группу!
 
Элемент битловской волосатости в иерархии духовного следования кумирам — архиважная вещь. Лучше всего обстоят дела у нашего барабанщика Юрки Борзова — у него роскошная русая челка по самые глаза: чисто Брайан Джонс. У басиста Мазая не так похоже, зато усы — как на «Сержанте»! Я сплю ночами в розовой резиновой шапочке для плавания, предварительно густо натерев голову мылом, — кудрявость битловской эстетикой не предусмотрена, а как выглядит Хендрикс, я еще не знаю. До вечера челка не расклеивается, держится кое-как.
 
Учителя не разделяют наши взгляды на красоту и требуют привести себя в порядок — строже и строже. Наконец наступает взрыв: прямо посреди урока в класс врывается директриса по прозвищу Тыква, поднимает нас троих и выпроваживает из школы с условием, что возвращаемся мы только в приличном виде — как все. Как все, блин.
Мы бредем вверх по Пятницкой — вокруг гремит апрель, горланят птицы, синеет небо, а в наших душах ночь. Мы мрачно курим и вполголоса обсуждаем дальнейшие действия — ну ее, эту школу, или все-таки что-то придумаем, не позволим себя унизить? И мы находим решение.
 
Парикмахерская через два дома. В это время там никого нет. Мы садимся в кресла одновременно. Мы кладем головы на гильотины. Мы стрижемся наголо. Под ноль.
 
Душевные муки оказываются сильней, чем я предполагал. Отрежьте павлину хвост, слону хобот, бабочке крылья, жирафу шею и в процессе смотрите им в глаза. Гора волос на полу — уже не мои, я поднимаю веки и гляжу в зеркало — кто это? Мы выходим на улицу, ветерок очень непривычно холодит затылок. Это через двадцать пять лет приблатненные сопляки начнут косить под откинувшихся и в моду войдет короткий ежик, но у нас даже не ежик — и новобранцев-то так не рихтуют. Мы похожи на марсиан. Неожиданно делается смешно и легко.
 
В школе мы проскальзываем в сортир на второй этаж — идут уроки, и нас никто не видит. Мы закуриваем. В сортир заглядывает физрук Игорь Павлович по прозвищу Фитиль, смотрит на нас, удивленно говорит «здравствуйте» и выходит, не пописав. Мы понимаем, что он нас не узнал.
 
В кабинет к Тыкве мы идем уже уверенно и, по-моему, заходим без стука — я сейчас это так вижу. Тыква сидит за столом и что-то пишет. Она поднимает голову, выражение сползает у нее с лица, а новое так и не приходит на смену. «Ну… лучше», — выдавливает она из себя. И мы идем на урок. Топоча.
 
А в классе нам устраивают овацию.
 
Имеет ли эта история хоть какое-то отношение к революции?
 
Мы ведь бились только за себя. Мы не хотели переделать мир.
 
Хотя — хотели, конечно.
 
Мечты, мечты…
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Я есть Грут
    9.11.2017 19:15 Я есть Грут
    Адский поступок! Однозначно!
    Это сейчас - всего лишь ржачно.
    Тогда могли выгнать из школы
    За столь нахальные приколы.
77 «Русский пионер» №77
(Ноябрь ‘2017 — Ноябрь 2017)
Тема: революция
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям