Классный журнал

Татьяна Устинова Татьяна
Устинова

Совсем не так, как поезда

13 июля 2017 19:00
Писатель Татьяна Устинова признается, что она и не жила вовсе, пока не увидела судно на стапеле судостроительного завода. Что ж, теперь и у читателя «РП» есть шанс начать жизнь, увидев глазами писателя, как строится корабль.
— А теперь, — сказал замученный директор завода «Красное Сормово» или заместитель директора, что ли, — вы можете сходить на стапель и там поснимать, пока мы тут…
 
«Они там» — это московское начальство, прибывшее то ли с инспекцией, то ли еще по каким-то делам и притащившее с собой журналистов, то есть оператора и меня, и начальство местное, нашим визитом обремененное донельзя.
 
Когда прибывает московское начальство, да еще в сопровождении журналистов, — пиши пропало: вся работа останавливается и начинается сплошная нервотрепка, так положено и тут уж ничего не поделаешь.
 
Оператор посмотрел на меня, а я на него. Мы с оператором посмотрели друг на друга.
 
Дело в том, что в командировки мы тогда летали каждую неделю, а иногда и по два раза, и выражение «вы можете там поснимать» вызывало у нас обоих желание немедленно бросить камеру, затопать ногами, заорать, заматериться, плюнуть в говорящего, сесть в машину, запереться на замки до самого самолета.
 
— Ну, — хмуро сказал оператор и взялся за камеру. — Пойдем поснимаем, что ли?.. Корабли все-таки, не кот чихнул!.. Ты когда-нибудь была на стапелях?
 
На стапелях я не была никогда. Прав оператор!..
 
…Не знаю, как у кого, а у меня с детства корабли — любые и на любой воде — вызывают восторг и изумление. Должно быть, с той поры, когда нас с сестрой, маленьких, привозили по вечерам на Речной вокзал. Привозили просто так!.. Родители говорили друг другу:
— Может, поедем пароходы смотреть?..
 
Вмиг собирались, грузили нас в «жигули», и мы ехали в вечереющий парк, за которым угадывалась широкая, свободная река, а на реке — корабли, очень разные, маленькие и большие, громогласные и тихие, юркие, быстроходные и неторопливые. Папа всегда брал с собой авиационный бинокль, и когда по стремнине шла самоходная баржа, можно было рассмотреть, что наставлено на палубе, как крутит штурвал рулевой, как тетка в косынке что-то готовит на ужин, и все это нам страшно нравилось, и так хотелось участвовать во всей этой речной корабельной жизни!..
 
Потом еще были громадные белые лайнеры в одесском порту, когда нас возили на море, и еще сторожевики в Финском заливе, когда в Петергофе нас знакомили со знаменитыми дворцами и парками.
 
— Смотри, смотри, сторожевик, — говорил наш папа, когда мы выходили из парка к тяжелой и мутной балтийской воде, а мы спрашивали, откуда он знает, что это именно сторожевик.
 
— Ну как же! А пушки? Во-он у него на носу пушки!
 
И мы с Инкой тащили друг у друга бинокль — мы никогда и никуда не ездили без бинокля — и пытались рассмотреть пушки на носу.
 
Одно из сильнейших впечатлений детства — Военно-морской музей в Питере, то есть в Ленинграде, конечно. Тогда он размещался в здании Биржи, вход со стороны набережной, несколько ступенек вниз.
 
Вот там… да. Там было интересно.
 
Я ничего не понимала в изобразительном искусстве, Русский музей и Эрмитаж давались мне с трудом, но корабли!.. Макеты парусников, пароходов, эсминцев, миноносцев, торпедных катеров, канонерских лодок, атомных ледоколов и подводных лодок — ах, как интересно все это было рассматривать, почти водя носом по стеклу!..
 
Как я все приставала к родителям: почему эсминец, построенный в 1913 году, такой огромный, широкий, бронированный, такой самоуверенный и сильный, с такими огромными трубами, опоясанными красной полосой, был, согласно подписи под макетом, «распилен на металлолом в 1921 году»?! Зачем его распилили?! Он что, подорвался на мине? Утонул? Погиб?..
 
Родители мямлили, что да, погиб, но не утонул и не подорвался, просто так полагалось… после Первой мировой войны… по условиям мира… Россия не имела права… то есть СССР…
 
А команда, приставали мы с Инкой. Что стало с командой? Куда она смотрела, когда его распиливали?! Почему команда не заступилась за свой корабль?!
 
Родители отводили глаза, временами сердились, а потом мы и спрашивать перестали, когда начали в школе проходить историю. Но все равно у меня не укладывалось в голове, как можно просто так взять и погубить живой и здоровый корабль! Потому что кто-то там о чем-то договорился!..
 
…Да, а еще книжки!.. Кто в детстве не мечтал попасть на «Пилигрим», вытащить из-под компаса топор, который засунул туда негодяй Негоро, и взять правильный курс на Вальпараисо вместо страшной Африки, у того не было детства!.. Кто не читал Бориса Житкова, не плакал над судьбой каравана PQ-17, кто не знает, как погиб «Стерегущий» и почему жандармы до смерти забили дедушку Гаврика за то, что тот спас матроса с «Потемкина», тот и не жил вовсе. Нет, ну правда не жил!..
 
Мой собственный дед — слава богу, тогда живой и здоровый! — восторгался судами на подводных крыльях. Он считал их верхом технологий. Иногда, если удавалось, на дачу на Клязьме мы ездили не на автобусе, уходившем из центра Москвы, а все с того же Речного вокзала на «Ракете». Вот это было путешествие! Вот это было приключение!.. «Ракета» отплывала от причала, как обычный речной трамвайчик, разворачивалась не спеша, и пассажиры на палубе ждали, когда она выйдет на простор, взревет — у них была страшная сирена! — наддаст и полетит. Она на самом деле как будто летела над водой, и ее тупой решетчатый нос, задранный вверх, символизировал прогресс и скорость. Мы добирались до Троицкого минут за двадцать, и этого было так мало, мы не успевали насладиться! И дед был счастлив, он верил в прогресс и человеческий разум.
 
Да и вообще корабли — любые, какие угодно! — это на самом деле верх технологий, ребята. Технологии начались еще в Древней Греции, когда эти самые древние греки ходили на своих древних триремах по своим многочисленным древним морям. Да нет, раньше, конечно, в Месопотамии все началось, с египтян все началось, с их погребальных и торговых лодок! Тогда впервые была придумана самая удивительная на тот момент технология — парус. Мне очень нравится, как определяется слово «парус» в энциклопедии Брокгауза и Ефрона: «Полотнища, навешиваемые на судне для действия ветра и передачи его движущей силы кораблю. При мачте с прямыми парусами нижние называются фоком или гротом, смотря по мачте, вторые — марселями, третьи — брамселями, четвертые — бом-брамселями. Из косых: кливера или стакселя, треугольные паруса, прикрепляющиеся к такелажу, и триселя, прикрепляющиеся к гафелям».
 
Правда, красота?..
 
И сейчас судостроение — это прежде всего технологии. Парогазовые, ведь вокруг любого корабля море холодной воды — в прямом смысле слова; атомные, если речь идет о ледоколах; анаэробные в случае подводных кораблей.
 
Все это я вроде бы знала и понимала, но никогда до той самой командировки не видела, как их строят, эти самые корабли. Кто их строит. На что это вообще похоже!..
 
Оказалось — ни на что не похоже.
 
Когда мы с оператором, неистово и страстно жалея себя и проклиная «журналистскую судьбу», которая все носит нас по разным непонятным местам, все же поволоклись за сопровождавшим нас технологом на стапель, оказалось, что до посещения завода «Красное Сормово» мы тоже и не жили вовсе!
 
Помню, территория завода меня поразила, хотя к тому времени заводов по всей стране я повидала немало, и все они были… системообразующими — на макаронные фабрики в командировки нас не отправляли.
 
Сначала нас повели на плаз — в громадный зал, больше похожий на площадь, чем на помещение в здании. Там было очень светло, окна от пола до потолка, и в этом океане света и воздуха люди казались маленькими и ненастоящими, как фигурки из коробки с игрушками. Технолог объяснял, что на пол в натуральную величину наносится чертеж будущего корабля, а затем по этим чертежам вырезают корпусную сталь. Я плохо помню его объяснения, громадность помещения и нарисованных на полу плаза деталей совершенно заворожила меня. Оператор снимал — как все хорошие операторы, он моментально приходил в восторг от «красивой картинки», — и увести его оттуда было трудно.
 
Потом мы куда-то пошли и шли очень долго, и оператор замучился тащить камеру — они тогда были тяжелыми, не то что сейчас, — и холодно было, и ветрено, сентябрь начинался, по-моему, и мы бы совсем выбились из сил, если б нас не подвез шустрый паровозик, которому наш сопровождающий махнул рукой. Паровозик притормозил, мы полезли в него, и он нас подвез — картинка из старого советского фильма. В цехе, где обрабатывали корабельную сталь, было так шумно, что технолога я совсем не слышала. Там гудели какие-то печи, звенели краны, визжали сверла, и непонятно было: откуда все эти люди знают, что делать?! Наверное, если бы я спросила об этом технолога, он решил бы, что я сумасшедшая, но я не спросила, все равно он бы не услышал.
 
А потом нас привели на стапель.
 
Корабль, стоявший высоко над головой, показался огромным, и никакие компьютерные эффекты в самых-самых современных фильмах не смогли бы передать этой огромности, мощи и как будто первобытной силы, хотя ничего первобытного не было в нем, напротив, он весь был технологичен, подогнан, устремлен вверх!.. Он как будто жил, дышал — внутри что-то бухало, двигалось, сыпались искры сварки, какие-то люди перепрыгивали открытые люки, тянули провода, врезали трубы, и я долго смотрела, открыв рот, пока технолог не потянул меня за рукав.
 
— Что вы? — спросил он и засмеялся. — Засмотрелись?
 
Оператора мы потеряли надолго — со своей тяжеленной камерой он бегал по отсекам, лазал на верхнюю палубу, совался объективом в сварку. Не знаю, как это объяснить, но оторваться от корабля мы не могли — так это было огромно и невероятно. Потом мне все хотелось, чтобы со мной рядом каким-нибудь образом вдруг оказался сын, который в то время был совсем мал, чтобы и он увидел стапель своими глазами и понял, как рождается корабль.
 
Он не только создается и строится, он еще и рождается, я-то это поняла на стапеле совершенно отчетливо!
 
Мы вернулись в административное здание, когда уже совсем стемнело и начальство давно уехало, и технологу пришлось вывозить нас в город на своей машине.
 
До сих пор завод «Красное Сормово» для меня — одно из сильнейших впечатлений в жизни. Мне кажется, место, где строят корабли, совершенно особенное, важное, главное. Ну невозможно представить историю человечества вне истории кораблестроения!.. Хороши бы мы были, если бы не было всех этих «хождений за три моря».
 
Тот — свой! — корабль я запомнила навсегда, и мне кажется, я его узнаю, если увижу где-нибудь в порту, наверняка он жив и здоров и только входит в силу: двадцать пять лет для корабля не возраст. Я благодарна судьбе за то, что замученный директор завода или заместитель, что ли, сказал нам тогда, что мы можем «пойти и поснимать» там, на стапеле.
 
Вот совсем недавно мне попалась книжка про корабли, написанная англичанином Брайаном Лэйвери. Заканчивается она так: «За прошедшие пять тысячелетий мореплавание оттачивало наш разум и наши навыки, предлагая не только новые грузы и новые товары, но и новые идеи. И этому не суждено остановиться!»
 
Конечно, не суждено. Как можно остановить кораблестроение? Ведь пароходы — «совсем не то, что поезда».

Колонка Татьяны Устиновой опубликована в журнале "Русский пионер" №74. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Я есть Грут
    14.07.2017 13:41 Я есть Грут
    Впервые вижу, чтобы дама
    Суда любила так упрямо.
    Получше многих мужиков
    В них разбиралась будь здоров.
    Взял бы на борт Вас без сомнений,
    Не разделяя общих мнений,
    Что это будет не к добру.
    Оставлю нытиков в порту.
74 «Русский пионер» №74
(Июнь ‘2017 — Август 2017)
Тема: корабли
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое