Классный журнал

19 июля 2017 10:40
Академик Анатолий Сагалевич, пользующийся огромным авторитетом в научном мире, после этой колонки имеет все шансы стать кумиром в мире кино: это же ему мы, оказывается, обязаны одной великой сценой мирового кинематографа. И он признается какой.
 
Говорят, что все большие мечты родом из детства. А вот я про себя так сказать не могу. Детство было военное, трудное, о том, что буду подводником, я и не думал. Скорее, можно было предположить, что стану спортсменом. Все поголовно увлекались спортом — в поселке Купавна, где я вырос, в Подмосковье, целыми днями играли в футбол: улица на улицу, поселок на поселок. В школе познакомился с баскетболом и не мог расстаться с ним 60 лет — играл и в команде мастеров, и до 70 лет за команду ветеранов.
 
В Институт океанологии я пришел в возрасте 27 лет, в 1965 году. Меня всегда влекла морская романтика, но я и представить не мог, что стану подводником. Первые годы я занимался разработкой аппаратуры, поскольку окончил энергетический институт и до этого успел поработать в Институте автоматики и телемеханики, и у меня уже были некоторые наработки по различным устройствам и приборам для проведения исследований в море. А дальше все решил его величество случай.
 
Мой первый рейс был в 1967 году на судне «Академик Курчатов». Мы зашли в порт Момбаса в Кении, где стояло судно Жак-Ива Кусто «Калипсо». Так состоялась моя первая встреча с Кусто, потом мы близко познакомились и виделись еще не раз. На его судне стояло знаменитое «ныряющее блюдце» «Дениза», в которое мне удалось залезть и даже полежать там — сидеть было невозможно, потому что конструкция была очень плоская. После этого я все время думал, что хорошо было бы иметь в Институте океанологии такие аппараты, чтобы проводить исследования в океане.
 
И вот однажды раздался звонок из дирекции института: директор Андрей Сергеевич Монин вызвал меня к себе и без вступлений, сразу в лоб, сказал:
 
— Мы решили тебя послать в Канаду — строить подводный аппарат. Ну ты подумай, посоветуйся с женой.
 
— Я согласен, — без раздумий ответил я. Мне не надо было думать и пяти секунд. Это был подарок судьбы.
 
Вот так я пришел к созданию и эксплуатации подводных аппаратов. Был 1971 год. Я поехал в Ванкувер, потрясающе красивый город — горы, залив… По договору «Судоимпорта» с канадской фирмой мы строили для Академии наук СССР аппарат «Пайсис-4». Я наблюдал, как работают профессионалы. Про такие команды говорили в то время «мозги и руки». Люди с огромным опытом к тому времени уже создали три подводных аппарата «Пайсис», правда, для глубины меньше двух тысяч метров, а мы заказали аппарат с рабочей глубиной две тысячи. Рядом, конечно, всегда была разведка США. Американцы не хотели, чтобы СССР получил аппарат, способный погружаться на такую глубину. Шеф атомного подводного флота США адмирал Риковер лично прилетел к премьер-министру Канады Пьеру Трюдо в Оттаву и поставил условие: русские аппарат получить не должны. Канадцы отозвали экспертную лицензию, и в Москву я приехал в итоге ни с чем.
 
Но мои личные отношения с канадскими коллегами были очень теплыми, меня в той фирме приняли как родного — я им и на гитаре пел (сочиняю песни, уже написал более 150) и даже играл в футбол в команде этой фирмы в одном любительском турнире.
 
Мы выждали некоторое время и в 1974 году подписали новый контракт. На этот раз в подписании принимали участие люди, занимавшие высшие руководящие посты в СССР. Надо было договориться с Пентагоном и Белым домом, а директор Института США и Канады Георгий Арбатов был дружен с госсекретарем США Генри Киссинджером. На этой почве и благодаря каким-то другим подпольным договоренностям нам дали подписать этот договор, но с условием, что аппарат будет строиться не на территории Канады. В итоге первый «Пайсис» для Советского Союза собирала швейцарская фирма «Зульцер». Аппарат испытывали в Италии, в Средиземном море, с базированием в Генуе, а потом на нашем грузовом судне в трюме переправили в Новороссийск. Благодаря такой полулегальной операции у нас появился первый глубоководный аппарат. Второй «Пайсис» строили уже в Ванкувере и переправляли открыто во Владивосток.
 
Когда все волнения и сложности были позади, началось самое интересное — первая экспедиция на Байкал в 1977 году. Это был наш первый глубоководный опыт, когда мы отрабатывали методики погружения и приемы пилотирования. Такой прозрачной воды, как в Байкале, я больше нигде не видел.
 
И вторая экспедиция, которая позволила уже абсолютно уверенно чувствовать себя под водой, была на Красное море. Мы, подводники, отлично ладили с учеными — геологами, биологами. И в итоге у нас получилась классная глубоководная команда. Естественно, все время были мысли о строительстве аппаратов, которые могли бы погрузиться глубже двух тысяч метров.
 
Был задуман аппарат на шесть тысяч. Построив такой аппарат, мы получили бы доступ к 98 процентам глубин Мирового океана. Для нас были бы недоступны только желоба и впадины, которые лежат на глубине более шести тысяч метров. Но встал вопрос: с кем строить? В Швейцарии был Жак Пикар (один из троих людей, побывавших на дне Марианской впадины), но он без американцев никаких шагов предпринять не мог, поэтому отказался. Вели переговоры с французами, со шведами, японцами. Все отказались, потому что никто не хотел помогать СССР строить аппарат стратегического значения с рабочей глубиной шесть километров, никто не хотел обострять отношения с США. В результате был подписан контракт с финнами, которые были в тесных экономических отношениях с СССР и не участвовали в КОКОМ-листе в Париже, который запрещал экспорт оборудования глубже тысячи метров в соцстраны. Финны не имели опыта создания подвод­ных аппаратов, но его имели мы. Строительство аппаратов за рубежом гарантировало сжатые сроки их строительства, а также доступ к глубоководному оборудованию для оснащения аппаратов, которого у нас в стране не было.
 
В течение двух лет я работал в Тампере на фирме «Раума Репола» с классной командой финских инженеров. И в 1987 году мы построили лучшие в мире подводные аппараты, что признали и американцы. Правда, перед этим специальная комиссия из США приезжала в Финляндию и просила президента Койвисто не продавать аппараты «Мир» в СССР, но мы уже давно заплатили деньги. Койвисто ответил просто:
 
— Хотите, мы вам тоже сделаем? Платите деньги.
 
А в 1994 году Центр развития технологий США вынес вердикт, что «Миры» — лучшие глубоководные аппараты из всех создававшихся когда-либо в мире.
 
Сначала аппараты использовались именно в тех целях, для которых они были созданы, — в научных. Но потом — распад СССР, ломка системы, и финансирование прекратилось. Я готовил отходные пути и думал, как нам работать дальше. Первый коммерческий проект с иностранцами — это съемки затонувшего «Титаника» с фирмой IMAX в 1991 году. Мы установили огромную камеру внутри аппарата — в то время IMAX снимала на широкую кинопленку 70 мм. Снимали через центральный иллюминатор аппарата, а пилот управлял через боковые иллюминаторы — это очень сложно. Но фильм в итоге получился потрясающий; режиссер Стивен Лоу представил его в Оттаве. Это был полудокументальный фильм о нашей экспедиции. В съемках участвовала Ева Харт, которой в 1912 году было всего 7 лет, она была на «Титанике» в ту роковую ночь, и ей удалось спастись вместе с мамой, а отец остался на борту «Титаника».
 
Знакомство с Джеймсом Кэмероном состоялось как раз после премьеры этого фильма. Он попросил нашего общего знакомого, оператора Эла Гиддингса, который был в экспедиции IMAX 1991 года и снял свой фильм, познакомить его со мной.
 
Эл Гиддингс позвонил:
— Анатолий, с тобой хочет познакомиться Джеймс Кэмерон. Наверно, приедем в Москву.
 
Мы договорились, что сразу из Москвы полетим в Калининград, где находились аппараты «Мир». Весь полет мы говорили о «Титанике». Джим спросил:
— Как ты думаешь, каким должен быть сюжет фильма?
 
У меня ответ был готов:
— Джим, понимаешь, мир устал от крови и насилия. Надо показать любовь, в центре фильма должна быть любовь.
 
— Ты думаешь, «лавстори»?
 
— Я в этом уверен.
 
Он сразу:
— May be, second «Gone With The Wind».
 
А потом спросил:
— А что такое любовь?
 
— Джим, любовь — это полет, когда два человека находятся в полете. И души, и сердца сливаются.
 
Вот так я ему и сказал. И самая знаменитая сцена «Титаника», когда Леонардо Ди Каприо с Кейт Уинслет «летят» на носу корабля, — это результат нашей беседы.
 
Мы как-то сидели уже после выхода фильма в Лос-Анджелесе — Джим со своей женой, я со своей супругой. Наташа рассказала эту историю Сьюзи, как мы летели с Джимом в Калининград, и рассказала об этой беседе. Она очень удивилась:
 
— Джим, так это Анатолия идея?
 
Джим смутился и ответил:
 
— Да.
 
Мне понравилось, как любовная история была представлена в фильме. С Лео мы даже успели поиграть в баскетбол в студии, когда я прилетал озвучивать два слова, которые оставили в фильме. Я там говорю: «No diamonds». Эти два слова Джим заставил меня произнести тысячу раз:
— Нет, не так. Не та интонация. Не говори вопросительно, нет, и не надо утвердительно. Надо в нейтральном тоне, что, мол, нет бриллиантов.

На съемках «Титаника» мы с Джимом погружались 12 раз и остались друзьями. В общей сложности с 1995 по 2005 год мы сняли с ним целых четыре фильма. И когда он погружался в Марианскую впадину, он позвал меня и представлял команде как своего учителя. Он прошел хорошую школу на «Келдыше», и на своем корабле он организовал все так же, как на нашем судне. Он очень гордился, когда говорил мне: «Толя! Как на “Келдыше”!»
 
Первая мысль, которая мне пришла, когда я увидел «Титаник» под водой: «Этого могло и не быть». Я уверен, что причина 99,9 процента аварий — человеческий фактор.
 
Был такой фильм «Гибель “Титаника”», который сняли немцы в 1943 году. Первый раз я посмотрел его в десять лет, и этот фильм так меня потряс, что я его пересматривал раз десять. Думал ли я тогда, что увижу этот корабль под водой? Конечно, при виде ржавых останков, разрушенного былого величия сердце замирает, холодок в душе…
 
И, конечно, никуда не деться от магии глубины. Ощущение глубины подсознательно присутствует в течение всего погружения, начиная с закрытия люка и посадки на дно до расставания с донным ландшафтом и всплытия на поверхность. И даже после открытия люка и встречи с друзьями и коллегами на борту судна это необычное чувство продолжает жить в тебе.
 
А когда позади уже сотни погружений и тысячи подводных часов, ты чувствуешь, что ощущение глубины всегда с тобой: и в твоей работе, и в общении с окружающими людьми, друзьями, близкими… Оно — в твоей жизни и, конечно же, требует обновления. Поэтому далее следуют новые погружения, новые откровения на больших глубинах, приносящие не только огромное удовлетворение, но и новизну ощущений, даваемых этим емким понятием — «глубина». Я даже написал стихотворение «Глубина», вот отрывок из него:
 
Пришла пора прощаться с глубиной
И возвращаться в славный мир земной.
И вот мы на поверхности уже,
Но глубина живет у нас в душе.
И снова радость нехоженых дорог,
И снова тень волнующих тревог,
И снова ощущений новизна,
Неповторимый мир и глубина…
 
К сожалению, начиная с 2011 года аппараты «Мир» не работают ввиду отсутствия финансирования. А я в течение трех лет участвую в строительстве глубоководного аппарата, рассчитанного на глубину 11 000 метров, в Китае. Китайские ученые, узнав, что «Миры» простаи­вают, предложили использовать их в совместных с нами экспедициях с китайского научно-исследовательского судна.
 
В моем понимании профессионала, отдавшего развитию глубоководных исследований океана с помощью обитаемых аппаратов 50 лет, кооперация с китайскими учеными при отсутствии российского финансирования была бы разумным продолжением исследований океана с помощью аппаратов «Мир». Ведь накопленный нами опыт неоценим, и он не должен пропасть. Тем более что предполагается участие российских ученых и, конечно, наших подводников. Однако судьба распорядилась иначе. В данном случае в роли судьбы выступила новая руководящая организация РАН — ФАНО, которая заявила, что у китайцев единственная цель сотрудничества с русскими — узнать секреты об устройстве аппаратов «Мир». Мои доводы, что «Мирам» уже 30 лет, что я строил их и в настоящее время участвую в создании китайского 11-тысячника, при конструировании которого будут использованы те же технические решения, что и при создании «Миров», не были услышаны. Ну что ж, как писал Владимир Высоцкий: «Жираф большой, ему видней!» Наука — это поиск. Так что мы с нашим ценнейшим научным и инженерно-техническим багажом снова в поиске…

Колонка Анатолия Сагалевича опубликована в журнале "Русский пионер" №74. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Я есть Грут
    21.07.2017 00:10 Я есть Грут
    ФАНО - от церкви отлучить.
    "Миры" - китайцам получить.
    Сагалевичу - почёт.
    Мне за стих - твёрдый "зачёт".
74 «Русский пионер» №74
(Июнь ‘2017 — Август 2017)
Тема: корабли
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям