Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Апостол Петр и мичман Куприянов

21 июня 2017 11:00
Может ли такое быть? Целый номер журнала про корабли и ни одного морского волка? Не может быть! Встречайте: настоящий морской волк мичман Куприянов. А рядом с ним, за штурвалом корабля в открытом море, — обозреватель «РП» Александр Рохлин. Ветра, волны и тысяча чертей.

«Когда какому-нибудь судну, стоящему в доке города Стэйта, нужно выйти в море, подымается суматоха. Док всегда переполнен, корабли стоят борт о борт, сжатые извилистым каменным молом. С берега мачты кажутся непроходимым лесом — такое их там множество и такая там теснота. Чтобы вывести одно судно из дока, надо переставить все до единого. А это не легкое дело. И вот на мол взбегает служащий дока с рупором в руках.
 
— “Горец”, вперед! — гудит рупор. — Стань рядом с “Нептуном”! “Нептун”, вперед! Стань рядом с “Трезубцем”! “Трезубец”, вперед! Стань за “Неустрашимым”!
 
И все приходит в движение. Наконец освобождается узкая полоска черной воды, по которой готовое к отплытию судно выходит в море. Так было и ясным июльским вечером 1746 года, когда из Стэйтского дока вышел угольщик “Геркулес”. Начинало темнеть, в небесах появились первые звезды. Белые домики Стэйта таяли вдали, сливаясь с синей полоской берега…»
 
Н. Чуковский. «Водители фрегатов»
 
 
В синих сумерках, стоя на пирсе Балтийской косы, разглядывая через залив темные красные крыши бывшего Пиллау, я думал: «Почему эти строчки, сколько ни читай, оказывают такое завораживающее действие? Переверни страницу, и пропадет голова. Какой силой удается слову перенестись на 250 лет назад, в середину XVIII века? Что за колдовство — сделаться причастником великих событий? Как может быть, что Кук и Лаперуз, Дюрвиль и Крузенштерн вдруг имеют к твоей жизни самое прямое и непосредственное отношение?»
 
И что особенно странно — ничего не меняется… Будь тебе двенадцать лет или сорок пять. Выходил ли ты в море или остался у береговой стенки, топтать землю. Море зовет. Ветер поет. Маяк не обманет. Лаперуз не вернулся…
 
Вот что роднит нас со старшим мичманом Куприяновым. Магелланова кровь! В нас течет кровь одной группы — первооткрывателей. Наглость, конечно. В глаза мичману побоялся об этом сказать. А бумага все стерпит.
 
Одни и те же книги мы читали с ним в детстве. Одни и те же имена кружили нам головы. А великие капитаны сходили со страниц и звали нас в свои экипажи…
 
Здесь уместно заявить, что, отправляясь в поход на корабле Куприянова, я готовился к худшему. Был уверен: плохо станет непременно. Море превратит меня в умирающую жабу. Плевать! Вытерплю как-нибудь и сквозь тошноту и муть напишу героико-романтическую заметку о ветре, соленых брызгах, свинцовой волне и разбитой шведской крепости на входе в бухту.
 
Однако отвагу мою в небесной канцелярии решили не проверять. Выдали свежего ветра, качки на три балла, волн с барашками под свинцовым небом, мертвых немецких развалин по берегам и свободы на все четыре стороны. Плыви, Крузенштерн! И морская болезнь, на удивление, не посмела протянуть ко мне свои мерзкие ледяные щупальца. Теперь я могу смело заявить, что стоял за штурвалом корабля в открытом море. И… швыряло нас как щепку, и волны с ревом бились о борт, а рулевой как влитой стоял у штурвала, направляя корабль на север, к шведским шхерам…
 
Прочтет Куприянов заметку и скажет: до чего ж врать-то горазд! Ничего подобного не было! В смысле «бурь и щепок». Просто был свежий ветер и мы немного поболтались в море.
 
Конечно, верить надо Куприянову. Он морской волк, а я гаст­ролер. Но все же, все же…
 
Я видел море! И мы шли по нему.
 
Позже, спрятавшись от ненастья в бухточке у Балтийской косы, мы пили испанское и чилийское, как истинные мореходы. И разговаривали долгие разговоры. Вспоминая моря, острова, порты и кораблекрушения, из-за которых жизнь, однажды чуть не оборвавшись, обретала новый смысл и заполнялась им, как парус ветром. Говорил старший мичман, а я слушал и поддакивал. И все это время нас мерно раскачивало на волне, моросил дождь. И иллюминаторы в кают-компании ослепли от воды…
 
Самый главный раз Куприянов терпел крушение прямо здесь, в Калининградском заливе, между Балтийском и Светлым. Стояла прекрасная погода, лучше и не придумаешь для героической смерти на море. Зимняя ночь, 22 декабря. Яхта «Пилигрим» шла курсом на запад и в кромешной темноте села на мель. Корабль немедленно перевернулся. Счастье команды — их было четыре человека — заключалось в двух вещах. Первое — все они в тот момент находились на палубе. А не в каюте, иначе пели бы Лазаря. Второе — лодка, перевернувшись, осталась «висеть», цепляясь бортом за риф. Моряки вскарабкались на него и огляделись.
 
А что там было оглядывать?! Ночь, мрак, зима и море кругом. Вдали — береговые огни, от которых толку ноль. Что оставалось делать? Четверо мужиков понимали, что ситуация аховая. Достали из-под воды бортовой фонарь, который почему-то не разбился, посылали им сигналы на берег. Но берег на сигналы молчал. Тогда они кричали, то вместе, то порознь, надеясь, что их услышат. Но долго ли так покричишь в ночной мрак?
 
Я спросил:
— О чем вы думали в тот момент?
 
Куприянов отвечает:
— Очень холодно было. Хотелось согреться. Одной рукой я держался за леер, который был уже под водой, а другую прятал под мышки. И менял их местами.
 
Они вспомнили, что в каюте была водка… Но не нырять же за ней, правда?! Хотя это было бы очень по-нашему. В такой обстановке и размышлениях о странных коллизиях жизни они провели больше трех часов. Затем попрощались друг с другом и обвязались одной веревкой. Зачем? Чтобы трупы в море не разнесло далеко. Разумная мысль — позаботились о близких. Но продолжали орать. И орали так нестройно, что Богу надоело слушать вопли и он смилостивился над экипажем «Пилигрима». На шедшем по заливу буксире с баржей помощнику капитана вздумалось выйти на палубу. И он услышал крики о помощи. Буксир подошел к терпящему бедствие «Пилигриму». Начались переговоры о путях спасения «пилигримов». Думали сбросить им связанные между собой спасательные круги. На что мичман Куприянов, не потерявший способности к здравому размышлению, возражал. Деревянные пальцы замерзающих не смогли бы удержать веревок. На воду спустили надувной плот. И тогда они попадали внутрь него, как куклы. Все, кроме Куприянова. Тот, как и полагается капитану, покинул затонувший «Пилигрим» последним. И на плот сошел пешком, в полный рост.
 
Финальный героический эпизод случился в госпитале. Там должны были набрать ванны с горячей водой для пострадавших. Ванн нашлось всего три штуки. И Куприянов обошелся без водных процедур. Его отпаивали чаем, он просил чего-нибудь покрепче. На что врач доступно объяснил мичману, что в подобных обстоятельствах водка смерти подобна.
 
«Все-таки хорошо, что мы не ныряли за ней», — подумал мичман, прихлебывая чай с малинишным вареньем.
 

Вот я и думаю: тот не моряк, чей корабль ни разу не тонул… А у мичмана Куприянова даже первое самостоятельно сконструированное плавсредство затонуло почти немедленно, как только отвалило от берега. В точности как знаменитый шведский королевский фрегат «Ваза».
 
Это очень показательная история. Окрыляющая. С глубоким воспитательным подтекстом. О том, как надо жить мужчине.
 
Дело было в Быхове. Тогда служил мичман Куприянов в час­тях морской авиации. И было у него три приятеля с лейтенантскими погонами. Такие же правильно начитанные и до приключений охочие молодцы. И вот эта четверка задумала построить себе «фрегат», спустить его на воду и пойти по Днепру, как встарь, «из варяг в греки». Строители фрегатов обладали некоторыми инженерными навыками, но больше уповали на энтузиазм. Плавсредство выросло из чистого авиа­ционного хлама. Четыре поплавка, площадка на алюминиевых уголках, мачта и парус. Получился очень затейливый катамаран. Инициатива вызвала переполох в полку. Командир полка, видимо, не читал про водителей фрегатов, и Баб-эль-Мандебский пролив его к себе не тянул. Поэтому он выразился примерно так: «Служить надо, а не на калошах плавать!» И приказал плавсредство разобрать и забыть.
 
Однако наши судостроители не сдались. Ночью тайно они вывезли «корабль» на лошади с телегой за пределы воинской части. И в торжественной тишине украинской ночи спустили «корабль» на днепровскую водную гладь. Вот он, момент истины… На сухом инженерном языке он называется ходовыми испытаниями. Я уверен, ходовые качества были хороши. Но испытаний «фрегат» не выдержал. Корма осела, словно квочка, и подала сигнал о бедствии. В темноте и преждевременных восторгах он не был услышан командой. И катамаран тихо принялся тонуть в убаюкивающие волны Днепра. Все путешествие «из варяг в греки» заняло меньше часа. Команда повела себя мужественно. Спасла себя, выловила провиант и «бочонки с пресной водой» (то есть спиртное). Привела себя в чувство и относительный порядок. А затем с помощью трактора и веревки из ближайшей деревни вытащили из воды горе-катамаран и на той же телеге вернули имущество в часть.
 
Никто не пострадал. Включая честь авиационного полка…
 
Собственно, из таких историй о походах и приключениях состоит весь старший мичман Куприянов. Из-за чего я ему немного, но страшно завидую. Мог бы я оказаться на его месте? Мог! Те, кто был влюблен в его величества барк «Индевор» (первая экспедиция Кука), мало чем отличаются друг от друга. Они всю жизнь словно под парусами ходят. И для этого им совершенно не обязательно рождаться в городах или на берегах морей…
 
Куприянов — тот еще морской волк — появился на свет в деревне Пучин Гомельской области. И все его деды и бабки появлялись на свет в этом Пучине до седьмого колена. Казалось — быть тебе человеком леса до конца… леса. Ан нет. Валерий Васильевич помнит себя пяти лет от роду, но уже не в родной гомельской деревне, а в поселке лесорубов Лендеры Карельской АССР. Отец Куприянова был капитаном катера, сплавлявшего лес к финской границе. И всякое лето будущий мичман жил и юнговал на этом катере по рекам и карельским озерам. Выходит, море и лес очень близки друг другу. Иначе откуда взяться мачтам на кораблях? Или янтарю на берегах?
 
Здесь интересно другое. Жену себе «лесной» мичман где нашел? На чьих дальних берегах или материках? Никогда не догадаетесь… На том же самом «острове» Пучин Гомельской области Белорусской ССР. Когда юный Куприянов нагло дергал ее за косички в сельской школе, звали ее Любой. Сегодня — Любовью Анатольевной. И она, несомненно, главный член экипажа корабля Куприянова. Конечно, капитан держит экипаж свой в дисциплине и морском порядке. Он и на кухне стоит так, словно под ногами палуба корабля и море, с которым постоянно надо искать равновесие. Но в сухопутной жизни и шагу без нее ступить не может. Сухопутная жизнь без Л.А. вообще не имеет ни образа, ни подобия. Одни слезы… Любови Анатольевны. И как ей не плакать? Ступи она за порог дома и оставь старшего мичмана управляться в одиночестве, он на фоне тоски по жене быстро превращается в гавайского туземца, готового сожрать Кука за здорово живешь! Весь десятисуточный запас пищи он уничтожает за два дня — товарищи «по тоске» активно помогают, — а затем, к примеру, он покупает курицу, разрывает ее на части и жарит на вилке над газовой конфоркой. Цивилизация ничего не стоит без Любови Анатольевны…
 
И именно ее восхитительные самодельные колбаски и домашнюю тушенку мы с жадностью поглощали, запивая испанским красным под плеск балтийской волны.
И при чем же здесь апостол Петр? А при том, что вершина карьеры у каждого капитана своя. Вот старший мичман — явно не адмирал. И даже не капитан первого ранга. А когда выходит он в море на «Святом Петре», у него в помощниках и матросах те же адмиралы за честь считают быть. А про репортера из «Русского пионера» и говорить нечего, даже на роль юнги не тянет.
 
История следующая. Ходил себе Куприянов на самодельных плавсредствах и яхтах по заливам, каналам и речкам Калининградской области. И однажды ночью пристал к стенке судоремонтного завода «Преголь». Утром выходит на палубу и глазам своим не верит.
 
Стоит в кильблоках тунцеловный бот. На ремонте. И тут сердце у старшего мичмана как ударит в свою причальную стенку и как взлетит выше мачты. Того и гляди на кусочки разобьется. Оказывается, вот о каком корабле затаенно и долго мечтал старший мичман ненастными балтийскими вечерами. И вот нашел… Правда, у корабля ни вида, ни стати. Одно хорошо — борт из стеклопластика. А так — «страх господень». Валерий Васильевич бросился выяснять: чье богатство? Тут чудеса начинаются. Оказывается — ничье. На дворе 95-й год. Некие латвийские бизнесмены притащили тунобот для ремонта, и пока заводчане приводили его в чувство, бизнесмены обанк­ротились. И пропали. Куприянов к начальству завода: так и так… А они ему: оплати произведенный ремонт в 1 (одну) тысячу у.е. и забирай с глаз долой. Куприянов немедленно одолжил денег, заложив свою имеющуюся яхту. Жене ничего не сказал. Завод выделил кран, чтобы побыстрее выпихнуть с территории бесхозную посудину. Так, на буксире, мичман доставил будущего «Святого Петра» к причалу Балтийска. Когда Любовь Анатольевна увидела корабль, она тут же, на причальной тумбе, расплакалась.
Почему любимые женщины даже самых отчаянных авантюристов бывают столь неожиданно маловерными и боязливыми? Ведь весь их жизненный опыт говорит о том, что этот своего обязательно добьется…
 
Этот принялся вкалывать сутки напролет. Строить мечту в свободное от мичманских обязанностей время. А как известно, горы идут навстречу тем, кто верует. Совершенно неожиданно и очень к месту обнаружилось, что российскому флоту исполняется 300 лет. И в высоких штабах родилась идея украсить торжество проходом старинного корабля, желательно Петровских времен. Командование Балтфлота вспомнило, что у них имеется свой, морской Кулибин, и нагрянула к старшему мичману комиссия с визитом и предложением.
 
Кто ж от такого откажется? Куприянов строит корабль с помощью флота, а затем обязуется пять лет участвовать во всех флотских мероприятиях. Яхта остается навечно его. А он навечно капитан на ней.
 
В комиссии имелся главный инженер. Старшего мичмана быстро проэкзаменовали на тему правил судостроения. Валерий Васильевич сдал экзамен без подготовки и на «отлично». И понеслось…
 
За основу взяли яхту Петра Первого «Святой Петр», подаренную царю одним из немецких курфюрстов. Накладные деревянные борта, бушприт, паруса и пушки с обеих сторон были обязательным условием. На «новый» корабль назначили служить матросов. И к указанному сроку яхта была готова. Она вышла в залив, прошла на всех парусах мимо пирса, салютовала из восьми пушек, высадила на берег российского самодержца Петра Алексеевича и так открыла торжества по случаю 300-летия Военно-морского флота. С тех пор история повторяется с неизменным успехом. «Святой Петр» — главная и единственная яхта Балтийского флота.
 
А Валерий Васильевич — главный яхтенный капитан. И за это время он обошел всю Северную Европу, от Амстердама до норвежских шхер. Вместе с Любовью Анатольевной, конечно…
Дождь и холодный ветер злились весь день. Залив кипел. Тучи гонялись друг за дружкой, застилая все небо с востока на запад. И только маяк на набережной Балтийска сигналил кораблям на рейде ровно и покойно, словно и не было кутерьмы вокруг: шесть секунд света, три секунды тьмы…
 
За разговорами мы израсходовали весь запас провизии. А чилийского красного — тем более. И сошли на берег Пиллауского полуострова. Берег был пустынный, неуютный. Мы пошли куда глаза глядят, вглубь косы… Странная эта земля: сколько кровей здесь смешалось — немецкая, шведская, польская, русская. И не скажешь, чьего духа осталось больше.
 
— Я не люблю здесь ходить, — говорит Куприянов.
 
— Почему?
 
— Сейчас покажу…
 
Дорогой через поселок с островерхими немецкими домиками и сумасшедшими, цветущими наперекор ненастью абрикосами мы выходим к заливу. Здесь на берегу высятся в ряд молчаливые циклопы — памятники вермахта — эллинги для военных самолетов. Ржавые, пустые и безжизненные, они все равно давят своей циклопической мощью. Война спряталась, но никуда не ушла. Здесь остро чувствуется, насколько мир хрупок и глупо беззаботен.
На берегу, у кромки воды, лежит перевернутый вверх дном корабль. Вернее, кораблик. Словно выбросившийся на берег небольшой кит. Солнце высушило и облупило краску на его бортах.
 
— Это мой «Пилигрим», — говорит Куприянов. — После той зимней ночи я его, конечно, с мели снял, как смог залатал… Но…
 
И старший мичман умолкает. Я вдруг понимаю, что это очень личная история. Голос у мичмана меняется. И мне, сухопутной крысе, не понять, что сейчас на сердце у старого моряка.
 
Мы обходим вокруг «Пилигрима». Вдруг выглядывает солнце. По правому борту блестит на солнце старый, ржавый глаголь-гак.
 
Куприянов объясняет мне, чему служит на корабле глаголь-гак. И говорит:
— Поэтому я не люблю здесь бывать.
 
А мне почему-то думается, что его сюда тянет…
 
— Что дальше? — спрашиваю я.
 
— Дальше? — Куприянов смотрит на залив и красные крыши Балтийска. — Как у Стивенсона… Сойдя на берег, старый моряк купил себе домик и зажил в нем с женой. И из его окон не было видно море…
 
Маяк на берегу погас, но ровно через три секунды снова загорелся.  
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
74 «Русский пионер» №74
(Июнь ‘2017 — Август 2017)
Тема: корабли
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям