Классный журнал

Николай Фохт Николай
Фохт

Спасайся, «Варяг»

14 июня 2017 08:00
Обозреватель «РП» Николай Фохт продолжает свою в прямом смысле историческую миссию: он доказывает, что историю можно и повернуть вспять, и исправить. И предотвратить беду. Сегодня Николай займется судьбой самого гордого российского корабля, который врагу не сдается.
Нельзя сомневаться в подвиге.
 
Точнее, сомневаться в подвиге очень опасно.
 
Точнее, не сомневаться в подвиге, а внимательно изучить, трезво, на холодную голову, проверить все цифры и, немного отстранившись, дать оценку геройству — вот это опасно. Потому что сразу вылезут нестыковки, сразу, ну правда, сразу станет ясно, что не все сказанное, написанное, спетое и снятое про подвиг доподлинно и соответствует. Кое-где отыщутся преувеличения, кое-что, как выяснится, было совсем не так. И вот уже нет никакого подвига, а есть, например, трагедия. Или драма. А в иных случаях и драмы никакой нет, потому что подвиг оборачивается фарсом: не было не то что подвига, события никакого не было.
 
Поэтому, честно скажу, не очень хочется к подвигам прикасаться, к военным особенно — вдруг разочарование? В военное время ведь как: пропагандистская машина работает по своим законам, ее остановить некому. Какая, скажут тебе, правда там, где не на жизнь, а на смерть? Истина дороже Родины? Так это ж сумасшедший сказал, что с горемыки взять? Нечего своими грязными и недостойными руками браться за святое, за гордость русскую, за скрепы веков, за святые срубы храмов, за золотые звенья поколений, за память отцов и дедов. Мол, если копаться, не на чем будет детей воспитывать, нечем будет Родину любить. И, конечно же, святая, как Русь, ложь: не во спасение даже, а просто чтоб была; чтоб потом, когда уже действительно понадобится что-нибудь спасти, никто и не стал перепроверять, сопоставлять и вообще задумываться.
 
Тем более когда досыпали всего ничего, отлакировали самую малость — чтобы простому человеку было понятно, только ради него, ради простого человека.
 
Вот так примерно происходит с осмыслением подвига. А уж когда хочешь спасти какого-нибудь героя, хватает тебя за живое невидимая, но цепкая рука и шипит человеческим голосом: не трожь! Спасать — это не про подвиг, героям нужна смерть, а не жизнь. Жертва святая, жертва во спасение. Отойди-ка, дядя, за красную черту, угомонись.
 
Не знаю, мне вот люди дороже — их жизнь, их любовь, их живые сны. Если можно спасти героя, не навредив другим, — так это же прекрасно, это то, что надо! Он и так был готов к поступку, попрощался уже мысленно с родными, близкими и начальством — а мы его оставим, не дадим сгинуть. Да такой спасенный десятерых стоит… Хотя нет, каких десятерых — люди все равны, одинаковы, достаточно, что спасенный сам себя стоит.
 
 
Фильмом и песней
 
Я так долго объясняюсь, потому что решил спасти крейсер «Варяг». Тот самый, который не сдается ни в песне, ни в фильме; который трагически гибнет в самом начале, буквально в первый день Русско-японской войны, в тысяча девятьсот четвертом; тот самый, командир которого открыл все кингс­тоны. Дело вроде хорошее, но не так все просто. Чтобы понять, что и как делать, надо взглянуть на события той зло­счастной зимы непредвзято и критически.
 
И обнаружатся важные подробности.
 
Я вот почти уверен, что подавляющее большинство наших граждан, тем более людей, которые выросли в Советском Союзе, представляют себе гибель «Варяга» и его команды строго по песне, в лучшем случае по фильму сорок шестого года прошлого века «Крейсер “Варяг”» — его снял титулованный режиссер Виктор Эйсымонт. Что же проистекает из песни и фильма?
 
Песня — это кульминация, в кино все-таки больше подробностей. Фильм начинается инцидентом с канонерской лодкой «Кореец»: юный, необстрелянный мичман объявляет боевую тревогу — ему показалось, что в паре метров от борта прошла вражеская торпеда. Вроде тревога оказалась ложной, но мудрый командир лодки Беляев чует недоброе и почти готов поверить мичману. Потом уже на «Варяге», который вместе с «Корейцем» стоит на рейде в порту Чемульпо, русские моряки, офицеры, пророчески рассуждают о значении, ценности флага для корабля: флаг — это святое, а палуба — частица Родины, которую надо защищать. Тревога нарастает. Неожиданно выясняется, что телеграф не работает, подозрение на происки японцев. Конечно, все понимают, что будет война с Японией, но действий никаких не предпринимают — царская Россия молчит, бездействует, оставляет славных русских моряков лицом к лицу с врагом.
 
То есть бросает своих.
 
Там же, в корейском Чемульпо, стоят на рейде или заходят и уходят суда других государств: Англии, Франции, Италии, Германии и США, а также Кореи и Японии. Все они империалисты, им до «Варяга» и русской доблести дела нет, особенно почему-то американцам. И в решающий момент, когда можно и нужно защитить «Варяг», лицемерно заявляют о нейтралитете. Хотя и пишут протест командиру японской эскадры (четырнадцать кораблей, которые сгруппировались на выходе из порта Чемульпо): мол, воды тут нейтральные и угрожать никому нельзя. А дело в том, что начальник японской эскадры, контр-адмирал Уриу объявил командиру «Варяга» Рудневу ультиматум: или выходите в открытое море и там сдаетесь, или уничтожим вас прямо на рейде, в порту. В порту — это совсем плохо, и для иностранных кораблей тоже: мины и снаряды могут задеть нейтральные в этом конфликте суда. В общем, иностранцы дают понять, что такой расклад не комильфо и, мол, лучше бы как-то по-другому все решить. Руднев все понимает и обижается на коллег.
 
А из ставки все нет никаких распоряжений; одно слово — самодержавие.
 
В общем, Руднев решается на подвиг — вместе с канонерской лодкой «Кореец» атаковать преобладающие силы противника и была не была. Или грудь в крестах, или голова в кустах. Пан или пропал. Двум смертям не бывать, одной не миновать. В любом случае флага не спустим, на милость супостату не сдадимся.
 
Ну и девятого февраля по новому стилю «Варяг» и «Кореец» вышли в море и приняли неравный бой. Успели подбить два или три вражеских корабля, но и сами получили критический ущерб. Раненый командир Руднев приказывает уничтожить оба корабля: команда должна на шлюпках покинуть суда, «Кореец» взорван, на «Варяге» открыли кингстоны. Бой идет, русские боевые корабли уходят под воду… Под песню, разумеется.
 
Даже в этой, приукрашенной версии можно найти основания для некоторых сомнений. Как же так? Значит, они все-таки спаслись, офицеры и матросы? То есть не вместе со своими кораблями ушли под воду, не под оркестр, как, например, на «Титанике»? То есть не совсем уж все трагично и безысходно?
 
Да, слава богу, не совсем.
 
На самом деле, ну из того, о чем более-менее известно, было и мужество, и отвага, и бой, но именно душераздирающей истории — вот так, с расстояния более века — не складывается.
 
Я перескажу своими словами — опуская, а может, и допуская неточности в деталях — самую канву реального сюжета, как я его понял.
 
 
Не последний парад
 
«Варяг» стоял на дежурстве в Чемульпо, задача — сопровож­дение российской дипломатической миссии, которая работала в Сеуле, это совсем недалеко от порта. Незадолго до событий в порт прибыла канонерская лодка «Кореец» (боевой корабль с разнообразным вооружением, не такой мощный, как крейсер, но по тем временам полноценная и серьезная боевая единица). Формально оба корабля подчинялись дипмиссии. Еще в гавани стояло российское торговое судно «Сунгари», которое принадлежало Китайско-Восточной железной дороге.
 
Все понимали, что дело идет к войне с Японией. Но еще когда «Варяг» уходил из Порт-Артура, была ясная установка: никаких враждебных действий первыми не предпринимать. Уважать корейский нейтралитет и нейтралитет западных стран, часть которых симпатизировала России (Германия и Франция, например), а часть — Японии (Великобритания и США). И действительно, за месяц, может, даже больше до боя японцы взяли под полный контроль корейский телеграф, произвольно арес­товывая или задерживая сообщения в ту и другую сторону. И, разумеется, не ставя об этом никого в известность. Накануне боя — полная блокада. Оперативная информация в гавани передавалась из уст в уста, от командира корабля к командиру. Поэтому Всеволод Руднев вынужден был регулярно появляться на британском «Талботе» — через его командира он мог довести информацию до командования японской эскадры и получить сведения о том, что вообще происходит в мире и в российско-японских отношениях в частности. Так что нерешительность России частично объясняется информационной блокадой, в которую попали не только моряки, но и собственно дипмиссия в Корее. За пару дней до событий Всеволод Федорович Руднев сошел на берег и поехал в Сеул. Он хотел убедить посланника свернуть работу, сесть на «Варяг» и уйти в Порт-Артур — пока еще была такая возможность. Хотя, я думаю, к тому времени окно уже было закрыто: шестого февраля было объявлено о разрыве дипломатических отношений между Японией и Россией и командир японской эскадры Уриу получил приказ на высадку десанта в Чемульпо, а затем и разрешение на атаку российских кораблей — на внутреннем рейде или при их попытке выйти в море. Разумеется, никаких разговоров о бое не было, речь шла о способе уничтожения. Против «Варяга» и «Корейца» была выставлена эскадра из четырнадцати судов — крейсеров, миноносцев, которые создавали подавляющий перевес в военной мощи. И хотя «Варяг» считался отличным боевым судном, одним из лучших в мире, все-таки один только «Асама», броненосец, который входил в эскадру, обладал более высокими боевыми характеристиками. Эскадра заперла наши корабли в гавани, без вариантов пройти незамеченными (даже с учетом того, что «Варяг» считался быстроходным броненосцем, по скорости он превосходил «Асаму», шансов проскочить не было).
 
Ночью седьмого февраля японский броненосец «Чиода», который тоже стоял на рейде в Чемульпо и контролировал «Варяг» и «Корейца», снялся с якоря и без сигнальных огней, тайно, в условиях нулевой видимости ушел из порта и присоединился к эскадре. Все стало окончательно ясно. Восьмого февраля «Кореец» попытался прорваться сквозь блокаду и пойти к Порт-Артуру — чтобы дать картину того, что происходит в Чемульпо, и получить инструкции, что делать дальше. Канонерская лодка сразу попадает в коридор из японских крейсеров и миноносцев, один из броненосцев встает у нее прямо по курсу. «Кореец» разворачивается и возвращается в гавань; по нему выпущены две или три торпеды, которые не достигли цели.
 
Девятого в полдень Руднев получает ультиматум Уриу: или выходите из порта и сдаетесь, или будете уничтожены в порту. Руднев срочно встречается с командирами западных кораблей (кроме США) — он просит сопровождения для «Варяга» и «Корейца»: в этом случае японцы не посмеют напасть. Но военачальники западных держав не соглашаются на этот шаг: это будет однозначное нарушение нейтралитета. Был составлен протест (в нейтральных водах нельзя вести бой, тем более неприемлемо вести его в порту), который оказывается у Уриу за несколько минут до начала боя.
 
Сначала из порта выходит «Кореец», за ним «Варяг». На «Варяге» играет оркестр — национальные гимны стран, корабли которых остаются на рейде. Команды тоже приветствуют русских моряков. Они понимают, что, во-первых, русские идут на верную смерть, во-вторых, своим решением принять бой в открытом море, а не в порту они выводят их из-под угрозы.
 
Японцы все-таки не ожидали, что русские решат принять бой. Чтобы не терять времени, якоря не подняли, а расклепали, развернулись в боевой порядок и первыми открыли огонь. Наших неприятно удивило, что фугасы легли с перелетом — значит, у японцев был к тому же запас дальности обстрела. Ни «Варяг», ни тем более «Кореец» просто не могли вести стрельбу с этого расстояния. Несмотря на это, «Варяг» произвел первые выстрелы — недолет.
 
Русские корабли продолжили сближение. «Варяг» получил первые пробоины, на корабле возник пожар. Но и несколько выстрелов нашего крейсера достигли цели — это, во всяком случае, зафиксировано в отчете Руднева. Там даже говорится о том, что из строя выведен один из японских крейсеров. И что японцы потеряли до 30 убитыми. Хотя японцы не зафиксировали ни одного попадания и не сообщили ни об одной жертве. По сведениям нашей стороны, по неприятелю «Варягом» и «Корейцем» выпущено больше чем тысяча сто снарядов. Японцы опровергают и называют цифру почти в десять раз меньше. «Варяг» получил десять или одиннадцать пробоин, потерял чуть больше тридцати человек (включая умерших в лазаретах раненых), около ста (по некоторым сведениям, до двухсот) членов экипажа получили ранения различной тяжести.
 
«Кореец» не получил никакого ущерба и не потерял ни одного члена экипажа.
 
Так вот, получив пробоину ниже ватерлинии, «Варяг» развернулся и пошел курсом обратно в Чемульпо. «Кореец» последовал за ним. Увидев, что русские корабли получили заметный ущерб и собираются встать на якорь, японская эскадра прекратила боевые действия.
 
В порту наши командиры поняли, что продолжать бой не имеет смысла. Было решено уничтожить корабли: «Кореец» взорван, «Варяг» открыл кингстоны, пароход «Сунгари» сожжен. Команду, в том числе раненых, приняли на борт корабли западных государств.
 
Все выжившие моряки вернулись на Родину.
 
Вкратце так.
 
 
Это странное бремя славы
 
Если рассуждать цинично — в общем-то, легко отделались. Команда «Варяга» — пятьсот восемьдесят человек, потери — тридцать три, раненых — около ста человек. «Кореец» — из ста семидесяти четырех членов экипажа никто не пострадал.
 
Что касается боя — а какой выбор был у Руднева? Просто сдаться врагу? Невозможно. Остаться на рейде и ждать, когда тебя расстреляют у всех на виду? Тоже маловато смысла.
 
Не было выбора у командира.
 
Тяжело это говорить, но, может быть, Руднев решил обозначить бой — чтобы сохранить достоинство, чтобы выйти из игры с честью. А на что можно было рассчитывать в ясную погоду среди бела дня, когда идешь на вооруженного до зубов противника? Что ни один снаряд, ни одна торпеда не попадет в цель? Вот некоторые удивляются, почему «Варяг» не использовал свои скоростные качества: мог бы на скорости выскочить. Ну, во-первых, все равно бы не проскочил: японцы палили прицельно уже с четырех с половиной километ­ров, и «Варяг» сначала бы приближался к эскадре, а потом (даже если предположить, что его бы не потопили на подступах) столько же удалялся бы. Да к тому же не забываем, что он был скоростнее японских крейсеров, но японские миноносцы были по определению шустрее — торпедами расстреляли бы в упор. Ну и «Кореец», он в два раза медленнее «Варяга» — его, получается, вообще пришлось бы оставить на растерзание японцам?
 
Я считаю, что Руднев поступил, с одной стороны, мужественно, рискованно, а с другой стороны, хитро, как настоящий слуга царю, отец солдатам. Можно смело сказать, что Всеволод Федорович предотвратил эпическую трагедию.
 
Но для поднятия боевого духа из этой истории сделали как раз именно эпическую трагедию.
 
Но уж точно ни командир, ни экипаж даже в мыслях не имели, что они совершили подвиг. Ну какой подвиг? Прорыва не получилось, корабли затопили на мелководье — японцы подняли и «Варяг», и «Сунгари» (только «Кореец» не подлежал восстановлению). «Сунгари» использовали в торговом флоте Японии, «Варяг» долгое время был учебным судном японского ВМФ. Один из офицеров «Варяга» писал в дневнике, что они думали, в России их отдадут под суд. А когда на участников битвы при Чемульпо посыпались почести и награды, возмутилось уже русское офицерское сообщество: за что? С каких это пор проигранный бой, отданные врагу суда — это подвиг? Получается, просто за участие в проигранном бою все офицеры и низшие чины объявлены героями.
 
В общем, для безусловно мужественных моряков и мудрого командира какая-то унизительная слава. Вот скажут: ну а что, разве из-за некоторых преувеличений подвиг воинов меньше? Они-то ведь ни в чем не виноваты. В том-то и дело, что не виноваты — зачем же прикручивать то, чего и в помине не было. Любой погибший в бою совершил подвиг — подвиг бесстрашия, подвиг преодоления. Каждый воин — герой. И как выделять одних и забыть о других? И почему именно «Варяг» должен нести это странное бремя?
 
Думаю, не должен.
 
Думаю, надо сделать все, чтобы не стало подвига, чтобы все были живы, чтобы все прекрасные корабли — «Варяг», «Кореец», «Сунгари» — остались на плаву. А уж дальше — как бог положит. Вот такой исход считаю достойным героев.
 
 
Бегущие по лезвию
 
…Первый человек, на которого я обратил внимание в Инчхоне, — Аверьян Тимофеевич. Встретил я его в чайной, совсем рядом с портом, даже вид такой — вся гавань как на ладони. Мне тут несколько дней было неуютно: погода ужасная, не зима, не осень — холодный дождь и противный, можно сказать ледяной, ветер. Весной и летом тут наверняка хорошо, рай почти, а вот сейчас — быррр.
 
Поэтому я так обрадовался, когда обнаружил это подобие кафешки на берегу.
 
Вообще, сразу скажу, Инчхон, Чемульпо то есть, меня в результате покорил. Я бродил по этим странным, засоренным каким-то улочкам, этому бесконечному рынку, этому низкорослому, вросшему в сухую холодную землю портовому городу и никак не мог вспомнить: на что же он так похож? Точнее, что же он мне так напоминает? И только когда я присел за столик этой невзрачной чайной, название которой я даже не попытался запомнить, когда принесли хороший, терпкий и ароматный зеленый чай, простой, сенча или как он там, только тогда вдруг озарило: Чемульпо напоминает мне город будущего из «Бегущего по лезвию». Ну, без этих футуристических реклам на небоскребах, без придуманных тачек и всяких там новейших технологий — такой радостный упадок, предчувствие скорого возрождения, нового, прекрасного рывка. И этот микромир лавок, лапшичных, чайных, барахолок под одной будто крышей. Живой, неубиваемый городок. Торговая, ремесленная нейросеть, огромный потенциал.
Вспомнив «Бегущего по лезвию», я тогда остро захотел лапши — и заказал: русский тут понимает любой торговец.
 
От этого прозрения мне стало спокойно, уютно, и я обратил внимание на Аверьяна Тимофеевича. Конечно, сначала я не знал, как его звать, — просто по диагонали от меня на своеобразном балкончике, кутаясь в форменный, хорошего качества и не заношенный бушлат, сидел немолодой господин, безусловно военный, и глядел вниз, на бухту, на торчащие, как огромные камни, из воды «Талбот», «Паскаль», «Эльбу», «Виксбург», «Чиоду», «Янму», «Сунгари» и, конечно, «Варяг» с «Корейцем». Он смотрел на них не мигая, безо всякого движения. Казалось даже, что он не дышит. Однако каждые три-четыре минуты он тянулся к пиале, которую хозяин чайной предусмотрительно наполнял. Делал глоток — и вновь замирал.
 
Точнее, я думал, что замирал. Через полчаса наблюдений за странным господином я понял, что он не просто смотрит на море — он что-то бубнит. Я намотал на палочки лапшу, смачно всосал хорошую порцию, запил чаем, сразу стало тепло. Но главное, я кое-что разобрал: «Норд-зюйд двенадцать градусов, норд восемнадцать градусов, норд-зюйд-зюйд пять градусов…» — что-то такое. Я с вопросом посмотрел на хозяина — он бессмысленно рассмеялся, покачал головой и бросился подливать в пиалу странному бубнящему господину.
 
Да, тогда я еще не знал, что это Аверьян Тимофеевич, не ведал я и о его удивительной истории.
 
В общем, я появлялся в чайной почти ежедневно — и каждый раз встречал тут его, глядящего и бубнящего. Я не мог этого объяснить, но присутствие сумасшедшего русского дарило мне уверенность, что все будет хорошо, что все получится. Я заглядывал в чайную перед каждым важным днем. Я был тут, когда шел знакомиться с Всеволодом Федоровичем — в местном более или менее европейском ресторане устраивался рождественский бал. Были все русские офицеры, а также высокие британские, итальянские, корейские, даже американские чины. Ах да, еще французы, разумеется: у них с нашими тут самые хорошие отношения. Жаль, что французы, как всегда, ничего не решают.
 
Я забежал сюда буквально на пять минут и перед моей первой, так сказать, экскурсией на «Варяг». Потом мы еще перебрались на «Корейца», а закончили ужином снова на «Варяге». И Руднев, и Беляев Григорий Павлович оказались страстными ценителями фотографии. Я же тут фотограф, по бумаге от Русского географического общества, фальшивой бумаге, разумеется. Таскаюсь по городу с двумя камерами: одна — аутентичная, другая — пустышка. Фотографирую город, порт, снимаю на разных судах — запрета еще ни от кого не получал. Веду себя как шпион. Я приладил в нее полароид — хлопотно возиться с пластинами, тратить по два дня на современные химические процессы (хотя я их освоил, но лень, правда). Зато уверенно обманываю этих замечательных и очень хорошо технически подкованных людей, что испытываю русское изобретение — оттого карточки такие маленькие пока получаются.
 
Я и план придумал здесь. Он был, с одной стороны, прост, с другой — очень сложен.
 
Мне удалось убедить Руднева взять меня с собой в Сеул, на встречу с посланником Александром Ивановичем Павловым. И отправиться туда шестого февраля, а не седьмого, как он собирался. Я шел на встречу не с пустыми руками — с несколькими фотографиями подлинных телеграмм для адмирала Уриу, которые я якобы совершенно случайно сфотографировал на телеграфе. На самом деле я их скачал из Сети перед своей корейской командировкой. Это были уведомления адмирала о разрыве дипломатических отношений с Россией и приказ разгромить российские корабли. Я предлагал вот что: седьмого февраля сразу за «Чиодой» поднять якоря и под покровом тумана подойти вплотную к японской эскадре, в разных местах: есть шанс, что «Варяг» и «Корейца» примут за «Чиоду». Даже если подлог обнаружится, развернуть боевые действия времени не будет, да и туман сделает свое дело: «Варяг» даст полный ход, «Кореец» пойдет в кильватере, будет прикрывать главный корабль. Хотя, думаю, до боя не дойдет. Это отличный шанс прорвать блокаду.
 
Руднев был на моей стороне. Павлов сначала изучил фотографии телеграмм, отдал их на срочный перевод. Пока мы ждали русского текста, Павлов резонно спросил:
— А что с «Сунгари»? Он точно не поспеет, у него сколько там, Всеволод Федорович, узлов десять скорость?
 
— Восемь, Александр Иванович.
 
— Так что же, затопим?
 
— Нет, ничего мы топить не будем, — дерзко вмешался я. — Предлагаю продать корабль англичанам. Точнее, сдать в аренду. За рубль, на год. С условием, что команда останется и будет содержаться за счет британской короны. Если Бэйли, коммодор «Талбота», согласится, «Сунгари» поднимет британский флаг и останется в Чемульпо. Ну ничего, годик походит под англичанами — но потом вернется целехоньким.
 
— Дельная идея. Задним числом мог бы уладить все дела с КВЖД. Только знаете что, молодой человек, идея хорошая, а Бэйли не согласится.
 
— Почему?
 
— А потому что это конфликт с Японией — там же не олухи тоже. И уверяю вас, японцы уже в своих фантазиях видят и «Сунгари», и «Варяг», и «Корейца» в составе своего флота.
 
Однако мы условились, что Руднев проведет переговоры, в успехе которых он тоже не сомневался, а дипломаты тайно проникнут на «Варяг». Начало операции — через сутки, в 23:30, как только «Чиода» снимется с якоря.
 
До начала операции оставалось семь часов. Я, как обычно, сидел в своей чайной, слушал бормотание Аверьяна Тимофеевича и ждал вестей от Руднева — мы сговорились с ним встретиться тут. А вот и командир.
 
— Плохие у меня новости. Как и предсказал Павлов, Бэйли наотрез отказался — как минимум он должен получить разрешение форин-офиса. А это месяц, не меньше. Что делать-то будем? Если сейчас затопим или подожжем, шуму наделаем. Японцы поймут, могут и планы поменять. С собой в прорыв брать опасно.
 
Честно говоря, я настолько верил в свой план, что даже не рассматривал вариант с отказом Бэйли.
 
— Дайте подумать, Всеволод Федорович.
 
Я стал лихорадочно перебирать в голове варианты, но краем глаза следил за Рудневым. Казалось, он был спокоен. Отхлебнул чаю, поморщился, поставил пиалу на стол. Огляделся, заметил моего Аверьяна Тимофеевича. Ухмыльнулся, кивнул ему, хотя тот даже бровью не повел.
 
— Вы его знаете?
 
— Конечно, учились вместе, в Санкт-Петербурге, в Морском училище.
 
— Он сумасшедший?
 
— Нет, конечно. У него какое-то расстройство, сложное. С юности еще: великолепная память, но какие-то провалы поведенческие. Был лучшим по математике, карты читал как бог, ему прочили блестящее будущее. Я его даже хотел штурманом взять на «Варяг». Но вот прогрессирует болезнь. Он сюда прибыл еще на «Боярине», который тут на дежурстве стоял до «Варяга». Узнал, что мы прибываем, решил остаться. Он хотел ко мне, но штурман у меня есть, хороший специалист. Аверьян расстроился очень, сказал, что все равно он пригодится.
 
— А что он бубнит?
 
— Ну, это загадочная история. Когда он пытался на корабль устроиться, рассказал, что самостоятельно изучал акваторию, ходил на ботике каком-то. И, мол, нашел хитрый выход в море справа от острова Роз. То есть там никто не ходит, сесть на мель можно в два счета. Аверьян же уверял, что есть проход, узкий, но может провести. И прямо стал мне диктовать штурманскую легенду, наизусть.
 
— То есть это выход в обход эскадры, получается?
 
— Ну… Черт побери, да! Они же нас за островом и не увидят.
 
— Да еще в тумане. Мы и «Сунгари» выведем. А можете с ним поговорить сейчас, Всеволод Федорович? Это ведь шанс!
 
— Это все-таки очень рискованно.
 
— Оставаться еще рискованней. Если дело выгорит, дойдем до Порт-Артура, доложим обстановку, усилим русскую эскадру. Там ведь тоже стоит японец — а мы к нему в тыл! Глядишь, и война иначе повернется.
 
— В каком смысле?
 
— В хорошем, Всеволод Федорович, в очень хорошем!
 
Руднев подсел к Аверьяну. Они говорили всего минуту. Вдруг Аверьян выскочил из-за стола и бросился к выходу.
 
— Что?
 
— Побежал на «Варяг», хочет осмотреться. Так что выступаем по плану: первым пойдет «Варяг», за ним «Сунгари», последним «Кореец». Ну, с Богом.
 
Мы выждали, когда темный «Чиода» снимется с якоря, и через двадцать минут сами бесшумно подняли якорь. Я не знаю, как ориентировались моряки, но в них была такая уверенность, такое космическое спокойствие, что я ни на секунду не усомнился в том, что все получится. Мы шли в полной темноте, даже двигатели «Варяга», казалось, работали бесшумно. Тишину нарушало только бормотание Аверьяна Тимофеевича.
 
Мы шли уже шесть часов. Я спустился в кают-компанию. Вдруг накрыло: мне стало страшно, как бывает в самолете во время турбулентности. Я с ужасом ждал страшного удара о камни; я даже боялся думать, что будет, если мы сядем на мель.
 
А все разрешилось буднично: как только в иллюминаторе посветлело, в кают-компанию спустился Руднев и просто сказал:
— Слава богу, прошли. Ура.
 
Я выбежал на палубу. Тихое, морозное утро, градуса два выше ноля. Совершенно ясно. И на горизонте ни одного кораблика, только наши рядом, «Сунгари» да «Кореец», только они.
 
До Порт-Артура оставался день хода.

Колонка Николая Фохта опубликована в журнале "Русский пионер" №74. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (7)

  • Сергей Демидов
    15.06.2017 09:32 Сергей Демидов
    изучайте " Тактика морского боя" Макарова Степана Осиповича...
    изучайте....и желтуха исчезнет с лиц ваших...
    Изучайте ... и Боткин забудет Вас лечить..
    •  
      Николай Фохт
      15.06.2017 10:44 Николай Фохт
      Скорее всего, вы моряк, а от моряка всегда хочется конкретики.
      •  
        Сергей Демидов
        16.06.2017 01:15 Сергей Демидов
        хорошее желание, но отложим конкретику до выходных...постараюсь ответить.
      •  
        Сергей Демидов
        16.06.2017 08:14 Сергей Демидов
        Варяг - то, что произошло, то и произошло...
        Изменить то, что произошло когда-то можно конечно...
        Зачем менять?
        ...........................................................................................
        Спасти Варяг можно только одним способом...
        Закладывается корабль ...
        Собирается комиссия и принимается решение...
        Корабль будет нести имя "Варяг"..
        Однозначно или можно изменить...
        Изменить нельзя...
        Так предначертано жизнью...
        Корабль обязан нести имя гордое "Варяг",
        а дальше посмотрим, как распорядится жизнь с кораблем...
        Жизнь с кораблем распорядилась так, как мы знаем...
        Распорядилась...
        А мы распорядимся так, как позволяют нам это наши знания...
        И распорядились, так как мы знаем...
        Почести... .......
        Комиссия собралась по имени для нового корабля...
        Предлагаю присвоить кораблю имя "Варяг" произнес кто-то из членов..
        Нет и нет...
        Нельзя присваивать имя "Варяг" новому кораблю...
        Нет, так нет и лишил кто-то нас событий, которые сложились вокруг корабля "ВАРЯГ"...
        Происходили бы события с кораблем "......" такие же, как произошли с кораблем "ВАРЯГ".....
        Трудно ответить однозначно...Да или Нет..
      •  
        Сергей Демидов
        16.06.2017 08:18 Сергей Демидов
        август 2018. Корабли

        Жил кораблик весёлый и стройный:
        Над волнами как сокол парил.
        Сам себя, говорят, он построил,
        Сам себя, говорят, смастерил.

        Сам смолою себя пропитал,
        Сам оделся и в дуб и в металл,
        Сам повёл себя в рейс - сам свой лоцман,
        Сам свой боцман, матрос, капитан.

        Шёл кораблик, шумел парусами,
        Не боялся нигде ничего.
        И вулканы седыми бровями
        Поводили при виде его.

        Шёл кораблик по летним морям,
        Корчил рожи последним царям,
        Все ли страны в цвету, всё ль на месте, -
        Всё записывал, всё проверял!

        Раз пятнадцать, раз двадцать за сутки
        С ним встречались другие суда:
        Постоят, посудачат минутку
        И опять побегут кто куда...

        Шёл кораблик, о чём-то мечтал,
        Всё, что видел, на мачты мотал,
        Делал выводы сам, - сам свой лоцман,
        Сам свой боцман, матрос, капитан!

        Новелла Матвеева. Кораблик.

        Хорошее вступление для очередного номера ...
      •  
        Сергей Демидов
        16.06.2017 08:23 Сергей Демидов
        Жила Москва задумчивая и многоликая:
        Над временем, как сокол парила.
        Сама себя, говорят, она построила,
        Сама себя, говорят, она смастерила.

        Сама себя тайнами она пропитала,
        Сама себя одела она и в сказ и в миф,
        Сама себя повёла она в рейс - сама себе лоцман,
        Сама себе боцман, матрос, капитан.

        Шла Москва, шумела тайнами своими,
        Ничего и никого боятся ей ни где,
        И вулканы седыми бровями,
        Поводили при виде её.

        Шла Москва по морям, океанам,
        Корчила рожи последним призракам,
        Все ли страны в цвету, всё ль на месте, -
        Всё записывала, всё проверяла!

        Раз шестнадцать, раз тридцать за сутки
        С ней встречались другие города:
        Постоят, посудачат часок другой
        И опять побегут кто куда...

        Шла Москва, о чём-то мечтала,
        Всё, что видела, на усы свои мотала,
        Делала выводы сама, - сама себе лоцман,
        Сама себе боцман, матрос, капитан!

        Сразу скажу плагиат...

        А это может быть на последней странице номера "Корабли"
        •  
          Николай Фохт
          21.06.2017 14:28 Николай Фохт
          в общем, не моряк. моряки держат слово))
74 «Русский пионер» №74
(Июнь ‘2017 — Август 2017)
Тема: корабли
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям