Классный журнал

Николай Фохт Николай
Фохт

Лирический, герой

26 мая 2017 11:40
Сегодня бессменный ведущий уроков мужества «РП» Николай Фохт поговорит — причем преимущественно делая это стихами — о храбрости, о слабости, но все равно, как ни крути, о мужестве поэта. Или его лирического героя. Хотя как их разделить.
Есть у кого поучиться.
 
Храбрости надо учиться у поэта.
 
Свободе надо учиться у поэта.
 
В сложные минуты жизни, когда все рушится, когда сжимается от страха сердце и от бессилия жить не хочется, надо читать стихи.
 
Потому что храбрость поэта передается с его стихами.
 
Даже плохие поэты — смельчаки. Это очень страшно — написать на бумаге, в телефоне, на экране то, что возникло и случайно, и неслучайно; страшно потом перечитать; страшно показать — да хоть самому близкому человеку. Потому что и самый близкий сразу увидит, где слабое место поэта, где твое слабое место.
 
Поэты, плохие и хорошие, очень храбрые люди — но они очень слабые.
Поэту нельзя быть сильным, вот какая беда.
 
Если ты сильный, грош цена твоей смелости;
сила вселяет уверенность, храбрости тут и места не остается.
В этом и штука, что нечем защититься — только храбростью и талантом.
 
А если нет таланта, еще хуже — только храбростью, только.
Почти в каждом живет лирический герой.
 
Это он уже в феврале распахивает настежь окно и высматривает на буром от снега асфальте весну.
 
Это он слоняется под дождем, заруливает в кофейни и зависает на пару-другую часов: просто смотрит на посетителей, прислушивается к ритму света и тени.
 
Ты пытаешься урезонить, достать зонтик, побыстрее рассчитаться и уйти — дел еще невпроворот. Хочешь закрыть наконец окно. А он вдруг повернется и скажет: смерть — это красный воробей,
Нетерпеливый, свихнувшийся попрыгун.
 
С ветки на ветку, крошка за крошкой
Выклевал мягкий батон, который положила на асфальт
женщина в черном платке.
 
Я думал, что все еще лето.
 
Но высунул голову из окна, глотнул северного ветерка — вспомнил: сентябрь.
 
А лето прошло, скомкалось пару недель назад.
 
И мне не хватило солнца, мне не хватило жары.
 
Потому что лето в своем городе я прожил один.
 
Это уже второе лето подряд, это почти невыносимо — пережидать жару в одиночестве.
 
Именно два года каждое утро, летом
Я просыпался и тащился к окну, смотрел в него и убеждался, что жив.
Удивлялся солнечному постоянству скромного вида из моего окна.
И так как я просыпался один, других доказательств, что я жив, не было.
Только удивительно четкие для самодельной планировки дорожки,
Крест-накрест укрепившие сбивчивую геометрию внутреннего дворика с детской площадкой.
 
Взгляд с четырнадцатого этажа постепенно,
День за днем убедил, примирил меня с мыслью,
Что смерть не страшнее красного воробья
И не следует думать о ней так часто, как я это делал два лета подряд.
И если есть красный воробей, то бог точно не нужен. Красный воробей намного удобней и понятней,
чем бог. Он говорит это, а ты, открыв от изумления рот, только и можешь пролепетать: ты вернулся.
 
Лирический герой то спасает, то подставляет. Сам ты давно уже отрекся, перестал, понял, что нет для тебя никаких стихов; ты знаешь, что поэт — это как ученый со своей собственной теорией зарождения жизни, эволюции и окончательного, неминуемого взрыва. Ты все понял и свернул историю — а он, твой бессмертный, слава богу, лирический герой жив. Он, может быть, впал в летаргический сон от обиды, но он не умеет умирать. Оживает в неподходящий момент, прилаживается к ритму забытой уже электрички; ты упираешься лбом в грязное стекло и сам уже произносишь, шепотом, чтобы самому не расслышать, что распалась связь времен.
 
Я больше не вернусь
В собор святых имен,
В классическую грусть
Осеннего отлива.
Дописан торопливо
Пейзажик захолустья. И вот что случается дальше.
 
Дальше ты преображаешься — на десять минут или на целую неделю, время не имеет значения. Ты становишься всесильным; ты улыбаешься по любому поводу и назначаешь себе на восемь утра десять километров кросса. Ты как будто совершил подвиг: вынес молодую, длинноногую женщину с ребенком из пылающего дома; обезвредил диверсанта, который только что взломал смартфон русского генерала из Генштаба и по блютусу скачал гуглмапы с чекинами на важных государственных объектах; ты, может быть, даже достиг Марса и вбил первый титановый клин в почву для последующего терраморфинга. Да, хоть на десять минут ты смельчак и герой, ты ровня лирическому герою, который выжил и снова заговорил. Конечно, раздражает эта напускная драматичность и это записное простодушие; эта фенологическая привязка к атмосферным осадкам и вообще, почему это к окну подошло Крещенье
невнятней дагерротипа
ночное оцепененье
старуха пророчит хрипло:
 
никто никому не нужен
внутри бесконечной вьюги
никто никого не любит
даже друзья не дружат
 
снег погасил все звуки
и в этой зиме оглохшей
честнее и осторожней
слышны голоса разлуки. Какой разлуки, какие голоса? С кем разлука? Ты уже крепко стоишь на земле, обеими руками держишься за поручни в автобусе и метро, крутишь, как белка, баранку легкого автомобиля — какая разлука, к черту! Ну нельзя ли что-то уже взрослое. Чтобы и сердцу, конечно, но и уму; чтобы не стыдно было декламировать перед сном хотя бы самому себе. Может быть, даже песня... Нельзя ли песню, про то же самое, но песню? Ведь бывали песни: припев, куп­лет, рефрен. И чтобы лексика разнообразнее, чтобы убогость словарика не с первого взгляда была заметна. Ну почитай что-нибудь, подкормись чужими, умными словами, хватит этой герметичности; на самобытности далеко не уедешь в глобальном, насквозь пронизанном нейросетью мире. Хватит уже этого бу-бу-бу-бу, этой странности, вот этого я распахиваю руки, легкая птица оживает на левой.
 
Вместе с невесомой птицей мы идем к старой крепости.
 
Мы гуляем.
 
Справа море, слева ад
Полчаса туда
И обратно.
 
Птица на моей руке беспокойный попутчик.
 
Ей надо взлететь в небо, ей надо поклевать странных ягод на кустах,
Которые не по своей воле растут вдоль нашего пути.
 
Справа море, слева ад,
Полчаса туда
И обратно.
 
Легкая птица счастлива на моей бескрылой руке — летать необязательно.
 
Она грустно смотрит в мои глаза
И весело, без умолку щебечет.
 
Старинная крепость ближе с каждым шагом
И можно еще, всего за пару взмахов,
Скрыться в условной и искусственной тени регулярных аллей.
 
Моя птица невесома, я не знаю, осталась ли она на нелепо отставленном локте.
 
И я не знаю, чему улыбаются встречные:
Моей невероятной птице
Или моей оттопыренной руке.
 
Я боюсь проверить.
 
Справа море,
слева города ад,
Полчаса туда
И обратно — вот именно, и обратно. Хватит этого всего «и обратно».
Он слушает и снова переводит взгляд в пустоту. Он сразу прощает, не успев обидеться. Этот вечный мальчик внутри, этот лирический герой, в общем, ведет себя как настоящий поэт: ему все равно. Его дело сказать, уже не важно как. Важнее попасть в ритм; важнее уловить разный ритм разных вещей; разных людей. Вот он, твой доходяга, твой осмеянный, недоразвитый герой, смотрит затравленным, но не сломленным взглядом и раскачивается в новом, нестройном ритме, как тренер Лобановский во время любого матча, — так удобней разглядеть любой скрытый смысл, так проще проникнуть в тайный смысл и жизни, и игры. И я тоже начинаю раскачиваться в кресле комфортабельного самолета, понимая вдруг, что нельзя потеряться, ни в коем случае
Ни в Риме, ни тем более во Флоренции.
 
Мне это приснилось накануне путе­шествия.
Мне приснилось, что я выпустил твою руку,
Потерял тебя.
 
Во сне дело происходило не во Флоренции и даже не в Риме,
Но это было явное предупреждение, явное.
 
Бог или подсознание,
подсознание Бога подсказывало: нельзя, ни в коем случае нельзя потеряться.
 
Я старался.
 
Я не убегал далеко.
 
Я прикасался тыльной стороной ладони
К джинсовой ткани твоей куртки — не доверял глазам.
Как слепой, верил только в прикосновения
и в запах твоих духов.
 
И правильно делал.
 
Мы не потерялись ни разу. Но я, кажется, понял,
Почему ты так боишься, когда теряешь меня из виду
В московском супермаркете и даже
В нашем дворике — когда я, не предупредив,
сворачиваю за угол,
Чтобы снять деньги с карточки в банкомате. И наваждение заканчивается только на паспортном контроле, наваждение обрывается от резкого звука поставленной в твоем паспорте визы.
 
А иногда мне кажется, что он пытается меня подбодрить. Делает это мой лирический герой, неугомонный мой поэт своеобразно. Другой сказал бы: лучше бы ты помолчал, но лично я с благодарностью приемлю. И не вижу ничего неуместного, когда этот парень спрашивает на голубом глазу: какое радио включить в последний день?
 
Какая песенка замрет в моих глазах?
 
Прислушиваюсь к дальним звукам
Я хочу быть с тобой. Ибо горе бессмертно.
Пачка сигарет. Сон мне в руку, желтые огни.
Осень, и ты не один.
 
А может быть, даже
Ничего не говори. Городские цветы.
И уж точно прорвутся
Words don’t come easy и Sealed with a kiss,
Yesterday и I me mine.
 
Проснутся мертвые, чтобы послушать вместе
И чтобы вспомнить прошлое — живые дни.
Они заплачут, мои друзья и девочки мои,
Я выключу приемник — да ладно, хватит. Я киваю в ответ, я знаю, знаю, что нельзя прятаться от смерти, о смерти надо говорить чаще. Если не дано Бога — нужны стихи. Они укрепят дух и направят мысли в нужное, плавное русло. Где нет ни страха, ни сожаления. И пусть пастырем будет этот худосочный, не стареющий, малахольный парень, который сначала кажется мямлей, застрявшим в десятом классе средней школы. Но на самом деле он бывает жесток, он может ни с того ни с сего посреди солнечного мая вдруг напомнить, что в день, когда умер отец
Закончилась целая жизнь
Может быть треть
Может быть больше.
 
Когда умирает отец
Он снится потом всю жизнь
Оставшуюся треть
Может быть меньше.
 
Во сне его трудно застать
Номер его молчит
С ним что-то случилось но я
Знаю, что он не умрет.
 
Я вижу, что он в беде
Но знаю, что он не умрет
Он спит и не слышит звонка
Поэтому в трубке гудки.
 
Живу и не вижу дня
Живу, хотя вижу сон
Отец никогда не умрет
Он просто попал в беду.
 
Он просто опять развязал
Он снова начал курить
Он знает что я жив-здоров
Поэтому он не звонит.
 
Он даже не помнит про смерть
Хотя умирал не раз
Он снится потом всю жизнь
Так редко, почти никогда. И что с этим делать? Да ничего с этим не сделаешь, это правда. Схема такая: он произносит, я признаю. Как виновный признаю. И смиряюсь с приговором; смиряюсь — и мне не страшно справедливое наказание, которое последует.
 
Я и говорю, мой недоделанный поэт внутри — учитель мужества. Сам — соплей перешибешь, а бесстрашно лезет в любую тему. Ну да, отдуваться мне приходится — но я рад. Не сразу такое вышло, но теперь я рад.
 
И, разумеется, как у всякого лирического героя, его взгляд иной раз затуманится, детские его щеки разрумянятся, а голос вдруг сорвется на фальцет. Это значит — нахлынуло. Это значит — любовное настроение. Мне-то не угнаться уже, но с удовольствием, может, чуть снисходительно выслушиваю наивные наблюдения. Есть любовь география
Есть любовь биология
Есть любовь математика, химия, физика
Физкультура
 
А есть любовь путешествие на огромном, нелепом
Космическом корабле,
Когда окончательно потеряна цель,
Когда больше не будет твердой земли под ногами,
Но будет вечность и одиночество вдвоем
На пустынном, холодном, страшном космическом корабле.
И воздух закончится, как положено, как рассчитано,
Но не хочется выйти, испытать бездну. Неинтересно.
 
Тут, в отсеках любви, самое время жить. Высокопарно, но я согласен. Я-то как никто другой понимаю его, вижу, о чем речь. Знаю, что хотелось и что не удалось. Я лучший слушатель, и я защитник.
 
Хотя никакой защитник ему и не нужен.
 
И вот только он начинает свой смешной и грустный нарратив, только на губах мелькнет эта знакомая усмешка, я тоже затихаю. И вздрагиваю, когда он будто кого-то, кто в этой комнате, кого-то из забытого сразу сна позовет: ты, деточка, не догадываешься,
Что когда ты засыпаешь
Замирает большой тополь
За окном дома в Черемушках.
Женщина в синем платье, которая
Двадцать лет трепала нервы,
Не здоровалась и говорила гадости —
Вдруг таким хорошим, домашним жестом
Расправляет ткань на коленях, убрав складки,
Смахнув невидимые хлебные крошки
Идет в комнату, к яркому свету торшера.
Берет со столика книгу и начинает читать.
Умолкает ветер, дождь перестает,
Застывает трамвай — чтобы не звенеть на стыках.
Успокаиваются твои друзья — они берут черную трубку телефона
И звонят твоим врагам.
 
Долго, улыбаясь шуткам друг друга,
Они болтают о тебе: рассказывают,
В чем ты сегодня была, как шутила,
Что бесило тебя. Друзья смеются чаще —
Твои враги рассказывают намного больше смешного.
Потому что ты думаешь, что они — твои враги.
Деточка, когда ты засыпаешь
Все встает на свои места. Только любовь.
Надо просто знать это. Почему не в обычное время?
Это совсем просто. Все держится
На гармонии, так?
Нужен баланс.
Если бы вся любовь
Которая у тебя есть, обрушилась на тебя днем —
Ну сама подумай, стало бы невыносимо жить.
Не веришь.
Ты просто не видела, как в одну секунду, мгновенно,
Чтобы даже из такой дали не мешать твоему сну
Замирает тополь в Черемушках.
 
Как только ты засыпаешь. Я сам ясно вижу все эти трамваи, все эти Черемушки. Я тоже считаю, что не может быть все так плохо, так пошло и глупо, как кажется каждому из нас. Близкий твой не достоин ничего другого, кроме любви и заботы. Но и близкому не вынести столько любви и нежности, сколько ему положено. И приходится нам дичать, ломать свою жизнь, повышать голос. Мы думаем, так легче выжить — никого не щадить, ни о чем не жалеть. Перешагнуть через человека тоже мужество нужно, думаем мы. Смелость нужна для предательства, а не трусость.
 
И только поэт появляется на пепелище, в дымящемся, выжженном, выкорчеванном саду и начинает раскачиваться в такт. Сотня-другая рассерженных горожан, которые справедливо решили построить многоквартирный дом на месте сада, разорвут поэта при первых же звуках правды. Но он-то не боится, вот какие дела.
 
Он продолжит раскачиваться, разгоняя амплитуду.
 
И ужас в глазах окружившей поэта толпы.
 
И вдруг поэт взрывается стихотворением, взрывается колоколом, голосом своим сметает обманутых иллюзией легкой расправы дольщиков. Они слушают его полсекунды — целую вечность; до смерти, до новой жизни. Он успевает все сказать, и все успевает записаться на вселенскую подкорку, на радугу, которая откуда ни возьмись встает над бушевавшим когда-то садом, на облако, на реку, на параллельные даже стальные дорожки рельсов, по которым проносится на Шаболовку трамвай.
 
Что будет потом, когда все они опомнятся, — не важно.
 
Поэта и нет уже никакого, поэт сам и был этим облаком, и радугой, и этим веселым, звенящим трамваем.
 
Есть у кого учиться, есть кого защищать.
 
Вот многие думают, что стихи — это возвышенное и оторванное. Глупые. Стихи — это и есть земля, это и есть навоз и хлеб, река и вино; пот и любовь; кровь и дитя. Стихи — это формулы неоткрытых веществ, чертежи неведомых машин. Сочинителям этих будущих истин надо строить хорошие квартиры, кормить их от пуза, гладить по голове и просто любить.
 
И знать, что даже если поэт недотягивает, даже если ты сам поставил на нем крест — он все равно выживет, он все равно лучше и смелее тебя. Он все равно очнется однажды, встанет на ноги и заковыляет рядом своей смешной походкой.
 
И ты тоже вспомнишь эту походку и тоже захочешь так.
 
Повторим урок
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (9)

  • Елена П.
    3.06.2017 17:15 Елена П.
    Наберусь смелости, хочу - будучи человеком благоразумным-вникнуть и понять ваши отношения с лирическим героем. Вашим героем. А он всегда разный и об этом явственно читаю.
    Поэт- его престиж и репутация, способность осмысливать и верно судить ситуацию-вот ваш лирический герой.
    Не согласна с фразой " На самобытности далеко не уедешь". Но именно она применяется и не боится разоблачения.
    И поэту не все равно, как вы пишите. Про стихи согласна :"...формулы неоткрытых веществ, чертежи неведомых мащин" ,а ведь и осмелюсь продожить ...глаза, которые смотрят в душу...и далее.
    Понравилось что не годами, а летом меряете время.
    Красиво что есть ритм света и тени.
    И вообще, пахнет Москвой- это Шаболовка, тополя,Черемушки, трамвай.
    И "Одиночество вдвоем"-тут у меня внутри комок образовался.
    НЕверие в смерть отца- это сильно и мощно. Это магия."Он спит и не слышит звонка"
    Стихи.Это отзвук и пропаганда.Это итог перевертывания своих мыслей и слов, логики и ощущений, лжи и мечтаний. И никакой ориентировки в окружающем мире.
    Это стихи.
    Ваши стихи я читала впервые и удивлена их существованием.
    Например:


    Я больше не вернусь
    В собор святых имен,
    В классическую грусть
    Осеннего отлива.
    Дописан торопливо
    Пейзажик захолустья

    Милая рифма. Все просто.
    Другие стихи - это философия и мною критически не обсуждается. Не хочу самообмана. Какой вывод? Я не та персона чтобы критиковать.
    Я просто читатель. Думающий . И рада что прочитала ваши стихи. И я
    "Заковыляла рядом" ведь появился определенный резонан в душе.
    А , если хотите, это сенсация :стихи Николая Фохта
    •  
      Николай Фохт
      3.06.2017 22:38 Николай Фохт
      елена, привет)) ну а какие взаимоотношения - такие, как написано) я им и горжусь, и стесняюсь его. мой лг - аутист, не вышедший в поэты. самобытности действительно мало - нужна еще глубина, техническое оснащение, серьезное изучение языка. у моего лг этого недостает, как минимум)))
  • Алла Авдеева
    6.06.2017 12:16 Алла Авдеева
    Интересный образ, смерть – красный воробей. Эта птичка (красный воробей, чечетка, чечевица) вообще обойдена вниманием поэтов. А птичка яркая, с приятной песней.
    •  
      Николай Фохт
      8.06.2017 01:37 Николай Фохт
      образ спер у буковски, "Макулатура", только и всего))
  • Алла Авдеева
    8.06.2017 06:09 Алла Авдеева
    А вдруг Буковский позаимствовал образ красного воробья из какой-нибудь народной немецкой песни? Или славянской песни? Есть стихи Павла Барто:
    «Звонкой песней похвалиться
    Любит птица чечевица…»
    Много стихов и песен про соловьёв, снегирей, лебедей, журавлей, чёрных воронов и у каждого автора своя интерпретация. Пикассо раз за разом рисовал голубей и сов.
    •  
      Николай Фохт
      8.06.2017 11:36 Николай Фохт
      ну.. может быть, конечно. но воробей буковски в Макулатуре связан именно со смертью. то есть, там такой монстр красный воробей, а не птичка певчая))
  • Алла Авдеева
    8.06.2017 13:19 Алла Авдеева
    Книгу Буковски «Макулатура» я не читала, но обратите внимание, роман написан в 1994 году и это последний роман больного, выпивающего писателя, а задолго до выхода романа в свет, в Китае в 1958 году была устроена грандиозная охота на воробьёв и других певчих птиц. Воробей в Китае был представлен монстром, отнимающим хлеб. Горы убитых, окровавленных птиц, а потом нашествие гусениц, саранчи и голодомор у людей. И в наше время, на территории России некоторые граждане Китая душили воробьев и синиц силками. Кровавый воробей это образ жертвы, которую обвинили в несуществующих преступлениях. В русской традиции мёртвая, разбившаяся птица предвещает смерть хозяину дома, где птичка погибла. Буковски конечно знал о «Движении по уничтожению воробьев»
    •  
      Николай Фохт
      8.06.2017 20:49 Николай Фохт
      спорить не стану но думаю китайские воробьи не связаны с красным воробьем буковски. ))) а вот пьянство может иметь отношение)
  • Алла Авдеева
    9.06.2017 08:00 Алла Авдеева
    Когда Буковски был в духовном кризисе,
    Роман «Макулатура» изваял,
    Пусть до чертей зелёных не допился он,
    Но красного заметил воробья.

    Могучий птах и алый, как пожарище,
    Чирикнул так, что уронил стакан:
    «Sparrow! Не от китайских ли товарищей?»
    «Нет, Генрих, просто зрения обман. ))
    1
73 «Русский пионер» №73
(Май ‘2017 — Май 2017)
Тема: весна поэтическая
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям