Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Пушкин в бумажном стаканчике

11 мая 2017 11:35
Спору нет. Невозможно представить номер журнала, целиком написанный стихами, без какого-нибудь присутствия пионера русской поэзии А.С. Пушкина — хотя бы в виде его дальнего соотечественника, с которым по заданию редакции пообщался обозреватель «РП» Александр Рохлин.
Встреча с африканской поэзией, филологией и богословием началась со скандала. Студентов надо выпороть! Знаю, вряд ли поможет. Но, ей-богу… как было бы здорово!
 
В одном из корпусов Университета дружбы народов, на кафедре гуманитарных и социологических наук. Первый этаж, холл, лифт. Заходят студенты и мы с профессором. Нажимаем на кнопки — лифт не едет. Профессор виновато улыбается и тихо говорит: «Перегруз…» К выходу мы ближние. Но мы — это кто? Цвет филологии! Профессор, он же доктор исторических наук, господин Ныгусие Кассае Вольде Микаэль, переводчик русской поэзии и сам эфиопский поэт… и ваш покорный слуга. Зрелый филологический фрукт в современной репортерской прозе.
 
И студенты… прыщавые босяки, весенние мухи с бумажными стаканчиками кофе в руках. Рты в крошках. Мы с профессором сконфуженно покидаем перегруженный лифт. А «босяки» даже не шевельнулись, не бросились «спасать» профессора и репортерскую прозу.
 
Если не пороть, куда катимся?
 
Как звучит на амхарском языке:
«Приветствую тебя, пустынный уголок,
Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,
Где льется дней моих невидимый поток
На лоне счастья и забвенья.
Я твой: я променял порочный двор цирцей,
Роскошные пиры, забавы, заблужденья
На мирный шум дубрав, на тишину полей,
На праздность вольную, подругу размышления»?
 
Профессор читает, но воспроизвести звучание на бумаге невозможно. Это страшно обедняет заметку про поэтически кровную связь Эфиопии с нами. Как говорить про эту связь и не слышать того самого голоса крови? Не представляю.
 
Африка впервые обжигающе близка мне. Благодаря любви одного африканского ученого к русскому слову. Я завидую профессору. У него есть ключ в тайную комнату. Этот ключ — культурный код, соединяющий африканскую саванну и дорогу на Выдропужск.
 
Мне доступно только последнее.
 
Господин Ныгусие мягко улыбается. Вообще, мягкость в нем особенная. Она в чертах лица, и в зеленовато-карих глазах, и в походке, в манере речи и обхождении. Ведь не было ни одной двери на факультете, которую он не открывал бы первым и не пропустил меня вперед. Как гостя… Жутко неловко!
 
Так с чего же начать? Скромный буфетик на седьмом этаже. Нет ничего поэтического в пластиковых столиках. Кофейный аппарат, подносы с выпечкой, в окнах урбанистическая саванна юго-западной окраины столицы. За столиками студентки филологической кафедры на хорошем русском языке обсуждают особенности процедуры окрашивания ногтей в домашних условиях. Назойливо бубнит радиостанция с популярной музыкой. Мы с профессором сидим у окна. Он пьет кофе из бумажного стаканчика, на котором профиль Пушкина, нарисованный пушкинской рукой, несколько фигурок в платьях, телега с лошадьми, кучер в шляпе и строчки: «Бог помощь вам, друзья мои…».
Мы с профессором и «бумажным» Пушкиным не вписываемся в убогость обстановки. Я спрашиваю о любимом русском поэте, переведенном господином Ныгусие.
 
— Высоцкий, — отвечает поэт.
 
«Как хорошо», — думаю я, ведь Владимир Семенович вписывается в любую компанию и самый чахлый интерьер.
 
— Я перевел несколько песен Высоцкого на амхарский язык. И сделал это по просьбе… польских коллег.
 
— Польских?! — вскидывается репортер, уверенный, что земная поэтическая ось проходит по линии Выдропужск—Торопец, но не далее.
 
— Да. В маленьком городишке на Балтике проводится международный фестиваль поэзии Высоцкого. Приезжает множество людей и читают любимого поэта на родных языках. Там даже был сириец!
 
(А сириец, когда приехал домой, говорил: «Там даже был эфиоп!»)
 
Репортер прикусывает от удивления губу.
 
— Я тоже не поверил, когда получил письмо с предложением и просьбой перевода, — продолжает Ныгусие. — Но люди настаивали, перезванивали, написали письмо ректору. Для убедительности. И я перевел, а затем поехал читать.
 
Самое время внести некоторую ясность. Провести языковой ликбез. А то ведь некоторые пещерные люди с великоимперским сознанием так и умрут, не узнав о тайнах эфиопского языка. Итак, когда мы говорим о языке, то имеем в виду сразу два. Упоминавшийся уже амхарский — универсальный и самый распространенный в обиходе. И еще есть язык геиз — древнейший, эфиопский.
 
Я думаю: а не на этом ли языке разговаривала легендарная царица Савская? Уверен, эфиопы меня поддержат.
 
Значит, о языке… Да будет вам известно, что в амхарском алфавите 273 знака! Потому что каждый звук наделен личным знаком. Все звуки мира представлены в эфиопском алфавите. Вот это — культ языка! Понятное дело, эфиопские дети учат свой алфавит наизусть. То есть все 273 знака-звука — чтобы от зубов отскакивало и звенело!
 
А профессор, сообщив мне эти ошеломительные сведения, произносит несколько вариантов буквы «т» , затем «к», затем «х». У каждой буквы свита из звуков.
 
Он улыбается. Это мягкая, но чрезвычайно убедительная демонстрация личного богатства. Владеющий родным языком — поистине богач! Все это вызывает во мне зависть. Я ощущаю себя нищим и бездарным выскочкой.
 
Вернуться к Высоцкому… Обрести почву и уверенность.
 
— Какие же стихи услышали от вас поляки?
 
— «За меня невеста отрыдает честно…», «Если друг оказался вдруг». Ну и… песенку про жирафа, который бо-ольшой и ему видней… Это вообще нам родная песня!
Тогда я задаю самый стандартный вопрос, который всегда возникает при разговоре с иностранцем.
 
Что сближает амхарский и русский?
 
Для профессора Ныгусие очевидной связью наших языков является их общая «восточность». То есть особое отношение к Природе, Человеку и Богу.
 
Что последует за этой безобидной и общей фразой, я и представить себе не мог. А последовало вот что…
 
— Разве вы не знаете, что понятие «Человек — образ Божий» родилось на Востоке? — заметил профессор.
 
Я быстро соображаю, что это именно так. Но почему-то раньше не додумался. Словно был уверен, что эта формула в русском языке появилась самостоятельно.
 
— Человек — центр Вселенной, — говорит профессор.
 
— Так же гуманисты рассуждали, — говорю я.
 
— А по-вашему, родина гуманизма где?
 
«Ну не в Эфиопии же…» — думаю я и отвечаю заученно, как в учебниках по истории:
— В средневековой Западной Европе.
 
— Мы прощаем самовлюбленной Европе многие ее вековые заблуждения. И это в том числе…
 
— То есть?
 
— Родина гуманизма — Восток. Но не в узком европейском понимании, а в глобальном, историческом. Первый гуманист — Авраам.
 
— Тот самый Авраам? — лепечу я.
 
— Тот самый Авраам, ветхозаветный патриарх, — уточняет профессор.
 
— Что же в нем гуманистического?
 
— История с непринесенной жертвой Исаака. Это же первая попытка рассказать людям о любви. О том, что есть Любовь милующая и спасающая.
 
— Очень уж необычная форма у этой любви, — замечаю я.
 
— Необычная, — соглашается профессор. — На то и Восток… Идем дальше.
 
— Идем.
 
— Моисей!
 
— Что, тоже гуманист?
 
— А как же. Ведь он хотел спасти и вывести из рабства всех, а не только евреев.
 
— Это новые для меня сведения, — признаюсь я.
 
— С еврейским народом вышло огромное количество египтян. А как же иначе? Разве мог Моисей не полюбить египтян, если он с младенчества жил среди них?
 
— Не мог! — соглашаюсь я.
 
Западные гуманисты с шумом и треском валятся со своих пьедесталов.
 
— Наконец, главный гуманист в истории человечества кто?
 
Я боюсь высказать догадку, а господин Ныгусие не боится.
 
— Иисус Христос. Здесь и объяснять ничего не надо, верно?
Верно. Я вдруг осознаю, что человек передо мной — не просто поэт с приятной африканской внешностью и зеленовато-карими глазами, но и настоящий богослов. Первый африканский богослов в моей жизни. (Возможно, последний!) И это стоит запомнить.
 
А еще стоит запомнить, что обычное школьное образование в Эфиопии до 1974 года напоминало дореволюционное российское. И что читать учились по Псалтири. А начало Евангелия от Иоанна, то самое, что читают только на Пасху, учили наизусть!
 
Тут меня легкая оторопь берет.
 
И еще больше берет, когда профессор как бы между прочим добавляет:
— Нас учили в школе, что евангельские слова обладают реальной силой и способностью к материализации. И с ними в обращении надо быть очень осторожными.
 
Потомок Пушкина и носитель православия хлопает глазами. Сказать ему в ответ нечего. Его в школе этому не учили. А про гуманизм уже было разъяснено выше…
 
С Пушкиным и Африкой наши дела обстоят как нигде хорошо. За честь считать Ганнибала Петровича своим соревнуются около десятка африканских стран. Особенно на этом поприще заметны недавно появившееся государство Эритрея, а также Сомали, Судан, Камерун и Гана.
 
Все это очень радует профессора Ныгусие. Почему? Ведь тогда эфиопская монополия на Пушкина перестанет существовать.
 
— Монополия и не нужна. Пушкин принадлежит всем. Как солнце. — В этом месте африканский пушкинист улыбается. — А для мирового имиджа России 54 памятника Пушкину по всей Африке сделали бы больше, чем 54 посольства. Мягкая, но убедительная сила через культурное воздействие.
 
Думаю, господин Ныгусие слегка лукавит. Он знает, что среди африканцев он лучший переводчик поэзии «русского солнца». Ему конкуренция не грозит. Хотя бы по причине глубокого русского бэкграунда. Детство в Аддис-Абебе проходило рядом с больницей, где работали советские врачи. И первые свои знакомства со взрослым миром будущий доктор исторических наук находил именно в этой среде.
 
Что привило ему непреходящий интерес к русскому языку? Баночка варенья, которой его угостили из своих домашних запасов советские врачи.
 
— Они очень по-доброму к нам относились, — говорит профессор.
 
В каком-то смысле домашнее варенье — как символ теплоты, отзывчивости и радушия — сыграло решающую роль в жизни профессора. Плюс кинематограф: «Ленин в Октябре» и «Броненосец “Потемкин”»… заставили приехать учиться в Россию. А затем остался здесь преподавать. И переводить…
Удивительно, но спустя многие годы Ныгусие получил «обратную связь». Некий сотрудник российского посольства, прожив несколько лет в Эфиопии, стал писать стихи на амхарском. И присылал их именитому эфиопскому ученому на рецензию.
 
— Я вам скажу, — покачивает головой филолог, — далеко не всякий эфиоп способен так думать и писать на родном языке, как российский дипломат!
 
— Не весь Пушкин переведен на амхарский, — замечает Ныгусие. — И потом, надо признать, что сами переводы слабы и поверхностны.
 
Некоторые из них вообще сделаны с английского языка. Что недопустимо. А переводчики? Курам на смех… Изучали русский только в университетах. Без погружения в настоящую русскую жизнь.
 
В переводческом багаже профессора имеются и Лермонтов, и Чуковский, и Маршак, и Горький.
 
— А вы? — интересуюсь я.
 
Профессор Ныгусие Кассае Вольде Микаэль впервые улыбается с еле заметным чувством превосходства.
 
— Я поездил по России. И видел ее жизнь — людей, города и дороги. Оттого мне понятен Пушкин… Однажды, по дороге в Яро­славль, я ехал уже поздно. И надо было думать о ночлеге. Мне пришла в голову мысль… Я свернул с дороги в первую попавшуюся деревню и остановился у крайнего дома. Темнело, я постучался в дверь. Открыл мужик в майке и телогрейке. Я ему представился и попросился переночевать. Он меня тут же пустил на порог и закричал в дом: «Маруся! Выключай свой сериал к … матери. Иди сюда, к нам кино приехало живое!» Из дома раздался женский голос: «Какое еще кино?» А он ей в ответ: «Черно-белое!»…

Колонка Александра Рохлина опубликована в журнале "Русский пионер" №73. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
73 «Русский пионер» №73
(Май ‘2017 — Май 2017)
Тема: поэзия
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям