Классный журнал

Александр Рохлин Александр
Рохлин

Похищение Петрушки

02 мая 2017 10:50
История, которую расскажет обозреватель «РП» Александр Рохлин, настолько драматична и остросюжетна, что так и просится на театральные подмостки. И Александр дает ей такой шанс, создав из истории пьесу, по всем законам жанра.
Фантастическая, но правдивая история об исчезновении и счастливом спасении главного кукольного идальго страны, рассказанная свидетелем и участником событий столичным извозчиком А.Р.
 
 
«Граждане и гражданки!
Судари и барышни!
Господа-товарищи!
Только у нас и только один раз!
Проездом из Москвы в Париж, Амстердам и Торопец представление для публики с бубликами дает великий и прекрасный, недосягаемый и обожаемый всеми
ПЕТРУШКА,
артист больших и малых балаганов, король кукольного театра, герой-любовник международного класса, богослов из пампасов и всенародный любимец!
Спешите видеть, охать, ахать, в небо чепчики бросать!
Количество билетов ограничено!»
 
 
Вступление. 
О пользе домашних заготовок
 
Эта невероятная, полная драматизма и неумеренного мистицизма история приключилась со мной в начале весны в провинциальном городе К., который с незапамятных времен в истории нашего Отечества стоит на слиянии двух рек — М. и О.
 
Дело в том, что я, порядочный человек, по совместительству таксист и быточеркист, питаю слабость к продуктам домашнего изготовления, а именно лярду свиному. Проще — салу. Более того, я уверен, что достаточно взять в путешествие небольшой шматочек правильно засоленного (22 дня в кадушке, в погребе, под гнетом) сала, чтобы в окружающем мире начали случаться удивительные вещи, встречи и события. Отмечал не раз я порази­тельную, магнетическую силу сала. Бывало, присяду где-нибудь в укромном, отнюдь не публичном месте, разверну драгоценный сверток, порежу шматочек на длинные брусочки с мизинец толщиной, а к ним черного бородинского хлебца, зеленого лучка, высыплю на платок горку соли. И тут… появляются гости. Люди, братья и сестры, соотечественники мои, которых в этот момент я вовсе и не жду. Но они, заметив сало, пройти мимо уже не могут. И тогда, как ни крути, завязываются истории с хитросплетениями и болью сердечной. Сало тает на глазах, а собеседник растет, окрыляется. Того и гляди воспарит. А ты успевай записывай!
 
Так случилось и в этот раз. Очутился я в городе К. по самому что ни на есть важному, глубоко личному поводу. На железнодорожном вокзале выбрал тупиковый перрончик, куда редкие-редкие и сугубо местные электрички длиною в два вагона заходят на отдых, расположился на лавочке и развернул заветный сверток…
 
Из-за реки слышался далекий и грустный гудок товарного поезда.
 
Действие первое. 
Явление Петрушки, в котором много рассказывается, но ничего не объясняется
 
И тут, что называется, внезапно из-за угла появляется гость. Сало-то открытое лежит… И гость этот — женщина. Прямо скажем, не Царевна-Лебедь, но что-то сказочное однозначно в ней есть. Этакая тетушка самовариха. В руках сумки и корзинки. А на голове, мама родныя… традиционная тульская «сорока» неземной красоты, в коей в наших краях женщины еще до революции прекратили ходить. Я сразу смекаю, что тетушка здесь пытается железную дорогу обмануть и в город проникнуть в обход турникета. А она, увидев меня и мою скатерть-самобранку, сумки с корзинками аккуратно на перрон опускает и звонко верещит:
— Батюшки-светы! Тра-та-та, не горюй!! Это же откуда казачок к нам прискакал? И гостинцев с ярмарки привез??
 
— Ни с какой не с ярмарки, — отвечаю я, чувствуя, что «горит» мое сало. — И не казак я вовсе, а мужицкого «сословия».
 
— Пропадай мои колпачок и кисточка! — голосит сорока в «сороке». — Настоящий казачок, я сердцем чувствую! Дух, он сразу на виду.
 
— Это вы, мамаша, перегибаете. Сами-то такая откуда и куда?
 
— А ты угости тетку сальцом и хлебушком, — заявляет она, — я тебе все и расскажу.
 
Я об этом: сила сала объединяющая. И дорезал шмат на угощение. Тетушка уплетала лярду моего с огромным удовольствием. Причмокивала, приговаривала свое «тра-та-та, не горюй» на все лады. Три бутерброда закинула в топку, вытерла рот платочком, поправила «сороку» на голове и сказала:
— А я — Петрушка!
 
— В смысле?
 
— То и смысли… Петрушка, ярмарочный герой, артист, балагур и женский сердцеед.
 
— Вам, мамаша, сало мое не на пользу пошло, кажется…
 
— Не веришь? Эх, казачок, добрая душа…
 
Она отвернулась, поискала что-то в сумке. И это «что-то» быстро положила в рот.
 
— А сейчас? — И вдруг голос ее изменился, стал тонким, трескучим и писклявым, словно она гелия надышалась: — Здоровеньки булы, соколики! Вот он я, с колпачком и кисточкой! — пищала «сорока». И уже своим голосом: — Сало-то все вышло? Или припрятал, небось?
 
Эти моментальные перемены голоса на одном и том же лице производили неизгладимое впечатление. В чем подвох, я еще не догадался, но понял, что круглая и уютная чревовещательница очень непроста. И сала жалеть ей не стоит. Я весь обратился в слух. А она аккуратно выплюнула на ладонь крохотную железную пластинку — «пищик», которым издревле пользуются ярмарочные кукольники.
 
— Видал!? — с гордостью спросила Петрушка.
 
— Видал! — восхищенно ответил горе-казачок.
 
 
Действие второе. 
Явление злодея и похищение народного достояния средь бела дня
 
Прерываю повествование… Чувствую таксистской «чуйкой», что раздадутся скептические голоса, мол, «заливает» ямщик, выдумал все для обмана доверчивой редакции. Где доказательства? Будьте вам любезны: Татьяна Ильинична Чунакова. Артистка Москонцерта, хранительница и собирательница традиций, народная сказительница, руководитель театра Петрушки. Таких «петрушечников» в столичном городе всего трое. Но она, уверен, самая настоящая. И вы поймете почему, дочитав до конца эту невероятную историю. Итак, я помог своей новой знакомой покинуть вокзал города К. в обход турникета.
— Я страшно тороплюсь! — молвила Татьяна Ильинична. — У меня концерт через полчаса.
 
Мы обошли ограждение за путейским околотком и оказались в городе. Я дотащил корзинки артистки до трамвайных путей. Здесь наши дорожки расходились. В подземный переход она спус­калась сама, страшно нервничала, что не успеет ко времени в театр. Я же остался на этой стороне. И замешкался, буквально на минуту. И вдруг — картина маслом! Из перехода навстречу мне поднимается мужичок затрапезного вида, в старой куртке и ботинках без шнурков. По этой детали я его и запомнил. А вслед из утробы подземки доносится бабий вой… Звучит он так:
«Тра-та-та-а-а! Люди добрыя!! Помогите! Убили-убили!»
 
Я, конечно, узнаю голос моей кукольницы и опрометью бросаюсь вниз по ступенькам. А дедок без шнурков — мимо меня и на улицу. Как назло, переход длинный, полутемный. На той стороне, прихрамывая, семенит моя Петрушка и плачет навзрыд так, словно ее трамвай переезжает. Эхо в ушах гудит.
 
— Ой, миленькие мои, убили-убили!!
 
— Что случилось?!
 
— Вон тот дедушка… паразит… брось! Там же театр мой, Петруш­ка‑а-а!!
 
— Корзинку отнял?
 
— Да!! Ой, мамочка, на горе ты меня родила!!
 
И семенит из последних сил, за стенку рукой держась. Я бегом назад, взлетаю на улицу, но вора, конечно, и след простыл. Люди, собаки, трамваи — все есть. Деда без шнурков — нет. Что делать? Артистка моя — слезы ручьем, «сорока» съехала на колени — в грязь бухается и причитает уже совсем по-другому:
«Ой вы, птицы мои быстрокрылые,
Полетите на родную сторонушку,
Да ко родимой моей матушке,
Расскажите ей про мое житье-бытье…»
 
Такое живьем да при всем честном народе — каково?! А тем временем вокруг нас собирается толпа. Все сочувствуют, языками цокают, утешают как могут. Кто-то вызывает милицию. Какой-то тип ехидствует:
— Вот дура! Корзинку с таким богатством надо было наручниками приковывать!
 
Тут сквозь толпу протискивается… еще один «наш» персонаж. Женщина в черном монашеском апостольнике. И говорит:
— Что ты, милая, так убиваешься? Молись Матронушке, она не оставит.
 
Моя Татьяна Ильинична, на миг свой «концертный» плач прервав, смотрит на монахиню и опять на колени падает, руки к небу воздевает и на той же «плачевой» ноте голосит:
— Ой, матушка Матронушка! Заступница наша великая, мы же с тобой землячки, тульские мы, ты из Себина, а я из Болота… Помоги! Жизнь моя закончилась без милого Петрушки… Верни мне его!
 
— Небось, по мужику своему так не убивается, — слышу я тот же ехидствующий голос из толпы.
 
— Не слушай никого, милая, — продолжает старушка в апостольнике, — ты иди в монастырь, в Кремле. У нас икона Матронушки особая. У всех она слепенькая, как в жизни была. А у нас зрячая, как в Царствии Небесном, должно быть. У Матронушки глазки новенькие, востренькие, она все разыщет… По вере твоей.
 
Приезжает милиция. Розовощекий сержант, послушав плач, говорит:
— У нас люди «мерседесов» лишаются, и то так не убиваются.
 
Дальше нас везут в отделение милиции. Мы рассказываем следователю свою историю. Он качает головой и говорит:
— Вопиющее, мать, безобразие! Я бы тебя за такие дела упек бы лет на шесть.
 
— За что ж меня-то? — изумляется Татьяна Ильинична и даже забывает причитать.
 
— А за халатное и безалаберное отношение к народному достоянию!
 
— Откуда же ты, милый… про это знаешь?
 
— Знаю! — говорит следователь. — Я до милиции в школе работал, учителем истории.
 
— Ох ты… соколик! — Чунакова всплескивает руками. — Да я за моего Петрушку в Сибирь пойду, на каторгу! Вяжи меня прямо здесь, дуру несусветную! Не уберегла! А ты найди.
 
— Опись украденного составим, — деловито сообщает следователь.
 
И тут я узнаю, что семь украденных марионеток — Петрушка, царь Максимилиан, хохлушка, казак, арап, городовой и лошадь — вырезаны в Москве знаменитым мастером Иваном Афиногеновичем Зайцевым больше ста лет назад. И сам Образцов держал их в руках, а Татьяна Ильинична — пятая по счету няня-хранительница этого кукольного царства. И ему действительно нет цены.
 
— Царь меня мало беспокоит, — заявляет «подкованный» следователь. — А вот взятие в заложники стража порядка, да при исполнении… надо будет выделить в отдельное дело.
 
Петрушка плачет. Я моргаю. Следователь пишет. Удивительная у нас Родина, эксцентричная, чуткая. Органы отпускают нас на свободу, пообещав бросить все силы на поимку злоумышленника.
 
Действие третье. 
Явление ангелов, а также задушевные беседы с запахом яблочной пастилы и мещанского чая
 
День клонился к вечеру. Скоро начнет темнеть. Что бы вы сделали на моем месте? Оставили Петрушку в горе? Уехали в Москву, сославшись на занятость? Бросили недорассказанную историю на полуслове? Нет. Такого я не мог себе позволить. Но ситуация относилась к разряду патовых. Уехать несолоно хлебавши мы не могли. Но в городе К. нас никто не ждал, и вопрос ночлега становился острее с каждым часом. Мы слонялись по вокзалу, поели ватрушек с кофе безо всякого аппетита.
 
Сидели в зале ожидания, ничего и никого не ожидая, Татьяна Ильинична сидела словно остекленевшая. Вспоминала своего милого, живого, узлучающего веселье каждой своей ниточкой Петрушку. Где он теперь, в тоске и забвении? И тут является Ангел…
 
Ладно, ладно! Не надо вздрагивать и плеваться. Я предупреждал, что в истории будет полно мистических знаков. Или вы думаете, что ангельские чины не работают на наших вокзалах? Заблуждение. Уверяю вас как бывший служащий железнодорожной печати, в РЖД есть все, в том числе штат сил небесных согласно разрядам станций, полустанков и остановочных пунктов.
 
Напротив нас сидели молодая женщина с девочкой лет пяти. Девочка наблюдала за Татьяной Ильиничной, потом подошла к ней и прямо спросила:
— Тетя, почему ты плачешь?
 
Тетя зашмыгала носом и ответила абсолютную правду:
— Я потеряла свои куклы.
 
Девочка совсем не удивилась:
— А как ты их потеряла?
 
— Дядька отобрал.
 
Девочка задумалась.
 
— А у тебя есть мама? — спросила она.
 
— Есть, — ответила Чунакова. — Очень старенькая. Ей почти сто лет.
 
— Тогда ты попроси ее, она купит тебе новые куклы! Мне же мама покупает, когда Сашка и Гришка их рвут…
 
— Спасибо, душа моя. Я так и сделаю.
 
На этом беседа закончилась. И Петрушке немного полегчало. И зазвонил телефон. Из театра, куда Чунакова стремилась попасть днем, сообщали, что добрые люди на местном радио дают ей две минуты эфира, чтобы рассказать горожанам о своей пропаже. Глядишь, кто и откликнется и найдет. Потому что никакому распоследнему вору не нужны деревянные куклы-марионетки. И мы поехали на радио.
 
Описывать не буду. Заметка не резиновая. Зато ночевали мы в удивительном месте. Я вспомнил, что в К. у меня есть необычная знакомая — хозяйка музея пастилы. И она согласилась пустить нас в свой домик с типичной мещанской обстановкой начала XX века: скрипучими кроватями, перинами, сундуками, фотографиями барышень с зонтиками, живой геранью и кошкой на подоконнике, старинным сервизом в столетнем буфете и запахом яблочной пастилы в коробочках на полках.
 
Напившись чаю с пастилой — вот оно, утешение для артиста из разоренного театра, — мы улеглись ночевать.
 
Петрушка на кровать, а я на сундук. И два часа я слушал истории чужой жизни, столь внезапно сделавшейся мне близкой.
 
Татьяна Ильинична Чунакова, прежде чем превратиться в вожатую великого кукольного героя, родилась в тульском селе Болоте, в котором, по правде сказать, никогда не было болот. А маму ее, тринадцатого ребенка в семье, звали Евдокией, точно так же как самую старшую сестру в семье. Зачем две сестры с одинаковыми именами? Для закругления и остановки потомства. В народе верили: не хочешь больше рожать — назови младшую именем старшей. Уйдет «напасть»… А отец Чунаковой был «железным» человеком. Потому что чуть ли не в самом сердце или где-то рядом, на краю, носил он немецкую пулю со времен войны. Между прочим, в местном болотском ДК играл… Петрушку, изображая, кривляясь, передразнивая односельчан. Но его любили… А жили родители не скажешь чтобы счастливо. А потом и вовсе порознь стали жить. А Татьяна Ильинична сама в музыкальную школу отправилась — мечтала великой пианисткой быть! Но исподволь, потихоньку иную стежку-дорожку ей рисовало Провидение. В Гнесинку не прошла, в Ленинский пединститут поступила, на учительницу пения, а потом разом все оставила и на левый берег прилетела. Там по тропинке к станции шла преподавательница из Института культуры. И у нее пуговица оторвалась и в траву закатилась. А Татьяна Ильинична ее разыскала. И та ей — не пуговица, а хозяйка — прямо и сказала: иди к нам на народное пение! Вот и пришла, оказывается, к самой себе, к песням болотским и традиции русской. А там долго ли, коротко, не за горами и не за морями отыскал ее, не за фунт лиха и не за понюшку табака, а за часть сердца купил ее разбойник кукольный, живой Петрушка. И на отца похожий, и на Бога, и еще невесть на кого… не к ночи помянут…
 
Действие четвертое. 
Заключительное, с появлением на сцене всех действующих лиц, включая злодеев, ангелов, нищих, милиционеров, Петрушек, иродов и хохлушек, а также Николая Угодника, Богородицы и свидетеля-таксиста
 
Утром, безо всякого чая и завтрака, моя Петрушка направилась в К-й кремль, в Троицкий храм, куда так настоятельно ее призывала прийти монахиня в апостольнике на улице. Татьяна Ильинична была настроена крайне решительно, словно собиралась совершить какой-нибудь подвиг. Какой — еще не было известно. В собор она вкатилась, как пушечное ядро в ствол пушки перед началом сражения.
 
Дальнейшее, понятное дело, я наблюдал только со стороны. Как она летала по храму от иконы к иконе, прикладывалась лбом, шепча губами, вся залитая слезами. Она отстояла очередь на исповедь. Воображаю, что подумал священник, когда она бухнулась перед аналоем на колени со словами: «Господи! Прости меня, великую грешницу. Потеряла, недоглядела Петрушку! А я мизинца его не стою!»
 
Но на выходе из церкви Татьяна Ильинична хитро подмигнула мне и прошептала страшным шепотом:
— Богородица ответила мне.
 
— Что ответила? — тем же страшным шепотом спросил я.
— Помогала и помогу…
 
На паперти несколько нищих просили милостыню. И вдруг Тать­яна Ильинична бросилась к одному из них — грязному, оборванному мужичку с рыжей бородой.
 
— Дедуля, это ты?
 
— Я! — дружелюбно откликнулся рыжебородый и неприятно закашлялся.
 
— Тра-та-та, не горюй! Родимый, отдай моего Петрушку, тебе он не нужен! Один грех и мука. Отдай только, и обиды не вспомню!
 
— Какого еще Петрушку? — нахмурился нищий и отшатнулся от Чунаковой.
 
— Как же, вчера… помнишь… в переходе ты… корзинку помочь поднести… и убежал.
 
— Я?! Ты сдурела, мать? Убежал… Да я уже десять лет дальше трех шагов не бегаю…
 
И рыжебородый поднял брюки выше щиколоток. От колен и ниже там были протезы, вставленные в черные ботинки на шнурках.
 
«А наш был без шнурков», — отчего-то вспомнил я.
 
Петрушка моя снова сникла.
 
— А чего украли-то? — миролюбиво спросил рыжебородый.
 
— Театр, — тихо ответила Чунакова.
 
— А… Делов-то! Ты на помойку сходи, за Тихвинским храмом. Туда обычно наши приносят, что к рукам прилипнет и на х… никому не надо. Ой, прости господи, вырвалось.
 
Оказывается, в волшебном городе К., живущем по странным законам милосердия и прощения, имеется пункт добровольной сдачи ворованного. Вот попутал тебя бес, стянул чужое, а у тебя на следующий день руки отсыхать начали… Немедленно беги к помойке за Тихвинским храмом и оставь там награбленное. Глядишь, и обойдется… Побежали и мы. Как коршун налетела Татьяна Ильинична на контейнер с мусором. И как израненная голубка выползла из него. Ни Петрушки, ни театра там не было…
 
— Мне кажется, что у меня сердце вынули, — сказала женщина и отправилась вон из Кремля куда глаза глядят.
 
«Все правильно, — подумал я, — Петрушка потерял сам себя. Зачем ему теперь жить?»
 
А дальше я стал свидетелем подвига артиста. Поскольку в этот день у Татьяны Ильиничны было выступление в театре «Пилигрим». И если Петрушка с компанией исчез, то в других корзинках артистки оставался еще перчаточный театр. И Чунакова не подумала отменить выступление. (На мой взгляд, логичнее было тихо напиться в привокзальной рюмочной.) И она с блеском и вдохновением, песнями и прибаутками отыграла кукольный спектакль. И когда играла, ни один человек на земле, даже самые чуткие к фальши зрители — дети — не догадались, что у артиста нет сердца…
 
Значит, у нее было запасное сердце…
 
Холл опустел. Дети ушли в зал смотреть большой спектакль. Чунакова складывала реквизит — тряпочки, веревочки, картонки, куклы. И мы услышали шаги. По лестнице не бежал, а летел режиссер театра, на вытянутых руках, как на стреле крана, держа маленькую телефонную трубку.
 
— Нашелся! Живой и невредимый!! Звонили с радио! — шептал он в страшном волнении, ведь за стеной шел спектакль. И шуметь было нельзя.
И мы бросились на улицу, в такси…
 
Под горой, за трамвайными путями и тем самым злосчастным подземным переходом, где вчера начались наши злоключения, уже лет 80 живет белый одноэтажный домик-барак под номером 46. С коммунальной квартирой внутри. Длинный темный коридор, дощатый пол, двери комнат с двух сторон. В конце коридора — общая кухня. И на ней нас ждали. Целое профсоюзное собрание — все жильцы с семьями. Отставные военные, железнодорожники, женщины в халатах, азербайджанские торговцы, дети на трехколесных велосипедах. Всего человек пятнадцать. И на столе оранжевый мешок на молнии. Чунакова как его увидела, закричала чайкой, запела жаворонком:
— Царица Небесная! Не обманула!
 
Бросилась к столу, молнию рвет и на свет Божий извлекает, одного за другим, свою кукольную семью. В целости и сохранности. Аллилуйя!
 
А одна из женщин в халате в это время и говорит:
— Я же утром раньше всех встаю, ребенку молоко подогреть… Своего-то ирода пожарного не добудишься, ему ребенок хоть оборись — не проснется… И вот иду, смотрю — лежит мешок. А я думаю: чей это? Явно не чей-то наш. И думаю: может, это нас взо­рвать хотят? Тогда на кой такой яркий цвет? Хотели бы, что-нибудь попроще бы подбросили. И разобрало меня… Открываю, а там эти… уродцы деревянные в костюмчиках. Тут Петровна выходит, я ей показываю, а она…
Петровна, стоявшая рядом и сгоравшая от нетерпения вставить свою лепту, перебивает:
— А я сразу поняла, что это куклы! И надо же… Вчера по радио передавали, что пропал кукольный театр… А он — вот он!
 
— И кто же это сделал?
 
Кухня замолчала, даже дети на велосипедах остановились. Нехорошая, тревожная повисла тишина. А один из бывших железнодорожников с татуировкой на запястье «ПЧ-9» сказал:
— Я знаю, чьих это рук дело.
 
Он тяжело поднялся и вышел в коридор, кухонное собрание двинулось за ним. У двери с табличкой «6а» путеец остановился и коротко постучал…
 
Дверь открылась. За ней стоял тот самый «дедуля». Без шнурков.
 
— Черемхов! — глухо сказал путеец. — Это ты?
 
— Я, — глухо ответил Черемхово.
 
Развязка приближалась неумолимо. Никто не сомневался, какое возмездие последует за коротким допросом. Но я же говорю… город К. живет по странным законам, словно в нем еще не закончилось время эры милосердия.
 
И тетушка моя кукольница, счастливая от встречи с потерянным сердцем, вдруг голосит по-ярмарочному, голосом Петрушки:
— Тра-та-та, не горюй! Добрые люди, не троньте вы его… Не со зла беда творится, а от глупости! Злая, хитрая наша мачеха, тудыть ее в качель!
 
И все заулыбались и выдохнули с облегчением. Ведь бить по морде, когда вокруг радость воцаряется, очень неудобно. И все двинулись обратно, в кухню…
 
Что там началось… Татьяна Ильинична на радостях х показала свой спектакль! А мы, насельники доброй коммунальной квартиры и случайные попутчики чужого счастья и горя, увидели ожившего, танцующего Петрушку. В лучах весеннего солнца, гулявшего по полу кухни, он выкидывал самые необыкновенные коленца, а его кудри светились золотым светом.
 
Ни дать ни взять, сам Бог спустился в дом № 46.
 
 
P.S. Да! Кстати, я же забыл рассказать, зачем ямщик вообще ездил в К. и ел сало на перроне. В двух словах. Он весну встречал. Потому что если на том перроне правильно встать и повернуть голову немного к северо-востоку, то можно увидеть…  

Колонка Александра Рохлина опубликована в журнале "Русский пионер" № 72. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
72 «Русский пионер» №72
(Апрель ‘2017 — Апрель 2017)
Тема: хитрость
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям