Классный журнал

27 ноября 2016 12:15
Рассказ Майка Гелприна

Говорят, что если идти через Волчий Лес на восток, то на третьи сутки к Змеиному Болоту выйдешь. Посреди того болота Алатырь-Камень и стоит. И кто дойдет до него, тот век счастливым будет — все желания Камень исполняет, никому не отказывает.
 
Говорят-то говорят, да врут, конечно, потому что через Волчий Лес пройти — это вам даже не Чертово Озеро переплыть. Через Озеро и Кузнец плавал, когда моложе был, а сыновья его и по сей день плавают. О Рыбаке и говорить нечего — он с Чертова Озера кормится, день за днем на нем пропадает, лихой он человек, бесстрашный. Но через Волчий Лес ни Кузнец, ни Рыбак не рискнут: безнадежно это. Сам Пасечник не рискнет, а его в Пчелиной Пади все боятся. Даже Кабатчик, на что детина здоровый, и тот Пасечника опасается, первую кружку ему всегда за счет заведения ставит. А дочка Кабатчика горячий хлеб подносит да похлебки чечевичной миску, и тоже забесплатно.
 
Опасный Пасечник человек, тертый, с ножом не расстается, за пазухой его носит, а как спать ложится, под подушку кладет. Сыновья у него малые пока, но видно, что в отца пошли, уже сейчас никому спуску не дают, а вырастут — то ли еще будет. А дочка одна, та в мать уродилась, красавица девка, всех подруг краше, будет из-за кого парням страдать да друг с дружкой драться.
 
Так вот, даже Пасечник в Волчий Лес не сунется. А сунется — сожрут его волки, костей не оставят. И не посмотрят, что с ножом, а на кулаках один против троих выходит. А не волки сожрут, так другое чего приключится — в Волчьем Лесу нечисти хватает.
 
Так что выдумывают люди про Змеиное Болото и камень на нем. Старый Пугач сболтнул однажды, а остальным делать нечего, вот его дурацкие слова и повторяют, когда в кабаке сидят да языками чешут. Нашли за кем речи повторять, за Пугачом-страхолюдиной. Сколько в Пчелиной Пади сельчан есть, столько Пугача таким и помнят. Живет себе бирюком одичалым, на самой опушке дом стоит, покосился весь. Двор бурьяном зарос да полынь-травой, плетень сгнил и обвалился наполовину. Сколько лет Пугачу — никто не знает, да и сам он счет, видать, давно потерял. Рожа разбойничья, не приведи господь, правый глаз вытек, а левый так и горит из-под брови косматой. Бородища седая по ветру стелется, нос — что у орла клюв, а рот кривой, беззубый, один клык только и торчит, как у вурдалака. Ходит по селению, не понять, как ноги переставляет. Правая-то нога сухая у него, вот и ковыляет на одной левой, опираясь на ясеневую палку. И рука левая клешнястая плетью висит скрюченной. Всякая молодка, как Пугача увидит, детей прячет сразу. Пройдет он мимо, так та скорее сплюнет трижды, нечистого отгоняя, потому как знает, что Пугач ко всему еще и порчу навести может. Так и живет; как его бог не прибрал — неведомо. Другой бы на его месте давно от жизни такой помер, а этому хоть бы что, ходит по селению кошмаром ночным, страх на людей наводит.
 
Вот Пугач этот про Змеиное Болото и говорил: мол, есть такое, прямо за Волчьим Лесом лежит, и змей там, как у Пастуха в коровнике — навоза. Птица выпь на болоте орет дурным голосом, а топь гнилая пузырями вонючими булькает. А посреди трясины той Алатырь-Камень стоит — любые желания исполняет, дойти только надо.
 
Послушает умный человек Пугача, подумает, пальцем у вис­ка покрутит, да и пойдет себе — нечего с убогого взять, несет невесть что по неразумию старческому. Сам-то, видать, до этого камня и добрался, вот счастья ему и привалило, полные закрома насыпало. Ну его, не к ночи будь помянут, к дьяволу, счастье такое, с Пугачом в придачу.
 
Беда в Пчелиную Падь на рассвете пришла. Сначала птицы на опушке Волчьего Леса заорали. Птицы, они всегда первыми беду чуют. Потом по всему селению собаки откликнулись. Высыпали люди из домов, спросонья, козырьками руки к глазам прикладывая да от утреннего солнца щурясь. И видят — по полю, копытами коней пшеницу топча, три всадника к селению тянут. Один чуть впереди, на гнедом жеребце, главарь по всему, в алый кафтан одет, а лицо все оспой изрыто. Жесткое лицо, недоброе. Широким ремнем опоясан, и к ремню тому длинный меч в золоченых ножнах подвешен. А двое отстают слегка, конь под одним из них белый, а под другим — вороной. Статью оба всадника главарю уступают, и одеты попроще, и оружие победнее, а выражение на лицах — такое же. Нехорошее выражение, и взгляды нехорошие, стылые.
 
И пошел шепот среди людей: послы пожаловали от разбойников лесных, теперь добра не жди, беда в Пчелиную Падь пришла.
 
Трое конных молча в селение въехали, и мимо расступившихся людей — по главной улице прямиком на центральную площадь. Там с коней соскочили разом, поводья бросили, главарь на землю сплюнул и просипел застывшему в дверях кабака бледному, с трясущимися от страха руками хозяину:
— Пива нам, и живо. Коней вели напоить. И скажи всем — пускай сюда собираются, я говорить буду. Да пускай девки молодые, что в селении есть, все как одна придут, дело у нас до них есть.
 
Забегал Кабатчик, засуетился. Стол, глазом моргнуть не успели, накрыл. Скатерть белую на него бросил и едой-питьем заставил, кланяться не переставая. А через час селяне на площади собрались, с семьями пришли, стоят люди, с ноги на ногу переминаются. Молча стоят, не до разговоров сейчас, последний раз разбойники в Пчелиную Падь десять лет назад наведывались. Много тогда народу побили: и Кузнец, отец нынешнего Кузнеца, лег, и Пасечника старший брат сгинул, и многих других смерть нашла. Но селение отстояли — не дали угнать молодых девок в разбойничьи шатры, не позволили дома пожечь и зерно из амбаров вымести. Так и отступились тогда разбойники, треть своих оставив в поле, где с селянами сшиблись. Много их было, должны были одолеть селян, но не одолели, не вышло, и на долгие годы в леса ушли раны зализывать. А теперь опять пожаловали и, как обычно, вперед послов прислали — им, разбойникам, тоже там воевать неохота, где можно миром уладить. Вот только мир у них не такой, как у людей, да и какой он может быть у разбойников…
 
— Слушайте меня, все, — сказал главарь, из корчмы на улицу выйдя и отрыгнув сыто. — Великий атаман передать велел. На добро ваше нет у атамана умысла — живите, как жили, разве что пива пару бочек нам выкатите. А вот девками мы поизносились, нехватка в девках образовалась в шатрах наших. Посему велел атаман с каждого двора по одной девке отдать, а у кого дочерей нет, жену заберем, нам всякие сгодятся. Сроку вам на то неделя. Если же атамана не уважите, просьбу его не выполните — быть Пчелиной Пади в огне. Мужиков всех до единого вырежем, а девок и так угоним. Все на этом, уйдем мы сейчас, решайте.
 
— Тому не бывать! — Пасечник людей растолкал и вперед подался. — Слышишь меня, ты, рябой, не бывать тому. Так атаману своему и передай.
 
Зароптали люди на площади, жена Пасечника за рукав рубахи схватила, назад оттащить. Куда там, крут нравом Пасечник, не одного односельчанина обломал в боях кулачных. Рванул он из-за пазухи нож кривой, с которым не расставался никогда, и метнулся к краснокафтанному. Но не успел того ножом стегануть, секунды всего не хватило. Вывернулся из-за спины главаря подручный, крутанулся коротко и рукой взмахнул. Сверкнул на солнце меч стальной, свистнул, воздух разрезая, клинок острый, схватился за рассеченную грудь Пасечник, пошатнулся и рухнул навзничь, нож в сторону отлетел.
 
Завизжали на площади девки, метнулась к Пасечнику жена, на колени пала, заголосила истово. А разбойники разом в седла запрыгнули, гикнул главарь, вытянул хлыстом коня и на толпу бросил. Шарахнулись люди в стороны, и пронеслись три всадника вдоль по главной улице, только пыли облако поднялось да калитка в плетне от ветра хлопнула.
 
Вот и пришла в Пчелиную Падь всем бедам беда. Несчастья, они и раньше были, нелегко селяне жили, тягот и напастей хватало. Три десятка лет назад мор прошел — занес пришлый человек язву заморскую. Валились люди от язвы той один за другим, никому она пощады не давала. Сам Лекарь один из первых болезнь принял, от нее и помер, в судорогах и корчах мучительных. Хотели было люди в леса уйти: лучше уж с волками воевать, чем с хворобой лютой, да разве уйдешь. У кого мать в лихорадке сгорает, у кого муж, у кого дети малые. Так бы и вымерла Пчелиная Падь, да внезапно отпустила болезнь, сначала на убыль пошла, а потом и исчезла вовсе. Те, кого уже хоронить собирались, оправились. Отлежались с месячишко, силы восстанавливая, а там и на ноги встали.
 
Потом неурожай был. Зима лютая стояла, много зверья в лесах перемерло, да и людишек зацепило изрядно. А лето настало и того хуже. Ни дождинки на Пчелиную Падь не пролилось, поля солнцем выжгло, траву и цветы зноем побило. Колодцы — и те пересохли, скотина от жажды издыхать стала, пчелиные ульи опустели. За водой на Чертово Озеро ходить надо, а много ли ее привезешь по тропам узким, когда только в один конец два часа ходу. Как осень наступила, вместе с ней голод пришел, знающие люди говорили, что до весны не всякий дотянет. Однако опять обошлось: осенью зверь в леса вернулся, птиц перелетных над селением косяки прошли, из луков настрелять удалось. Рыбак, что осенью и на озеро не ходил — не берет осенью рыба, начал вдруг с богатым уловом возвращаться. Да и ульи ожили, вернулись пчелы, недалеко улетели, значит.
 
Ну и разбойники. Десять лет назад ушли они, люди надеялись, что насовсем, что в другие края подались, а вот и нет, не ушли, выходит. И то, что нынче натворить хотят, хуже моров и неурожаев разных. Что там болезнь да зимы суровые — страшнее человека на свете, считай, и нет ничего.
На скорую руку похоронили Пасечника, землей засыпали, вдова, как положено, на поминки звала, не пришел никто, да она и не настаивала. Не до поминок людям: дело к тому идет, что по всей Пчелиной Пади скоро поминки справлять придется. Один старый Пугач приковылял, башкой лохматой покачал скорбно, чарку поднесенную выпил, рукавом занюхал и был таков. Туда же, куда и все, поплелся — на сход, хотя толку с него, убогого, на этом сходе и нету вовсе.
 
На площади люди собрались, как всегда, когда надо сложный вопрос решать. Кто на землю уселся, кому Кабатчик плетеные стулья вынес, а кто на своих двоих стоять остался. Кузнец не пришел только и сыновья его. От зари до зари стоял у горна Кузнец, мечи ковал, топоры, наконечники для копий острые. Когда с ног от усталости валился, старший сын на его место заступал, остальные мехи раздували. Так и дымила кузница целый день, люди всем миром Кузнецу еду носили да в пояс кланялись за работу его.
 
— Нечего тут судить — биться будем, — Мельник сказал. — У меня три сына, каждый меч держать умеет, да я и сам не стар еще, вместе с ними в поле выйду.
 
— Правильно говоришь, — поддержал Рыбак. — У тебя три сына, у меня два, у Пастуха сыновья, у Брадобрея, у Сапожника. У Кузнеца и вовсе четверо. Если все выйдем, отобьем врага, сдюжим.
 
— Сдюжим, говоришь? — усомнился Сапожник. — А если не сдюжим? Поляжем все в поле этом, что с нашими женами и дочерьми тогда станется?
 
— Так ты что же, предлагаешь жен и дочерей за просто так на поругание отдать? Жаль, Пасечник покойный тебя не слышит, он бы уму-разуму быстро научил.
 
— Почто обижаешь, Рыбак? — нахмурился Сапожник. — Кто сказал, что отдать… Уходить надо. Земля большая, новое мес­то найдем, там осядем, отстроимся, глядишь — через пару лет и заживем, как люди.
 
— Не заживем, — Шорник встрял. — Некуда нам идти, кругом леса, в них зверье. На этой земле наши предки сотнями лет горбы гнули — хорошая стала земля, родить стала. Другой такой во всей округе нет, разве что на болото идти, это, как его, Змеиное, про которое Пугач болтает.
 
— А ты, Пугач, сам-то что думаешь? — Рыбак спросил. — Ты самый старый здесь, может, чего присоветуешь?
 
— Нашел кого спрашивать, — укорил Рыбака Шорник. — Ты еще мою корову спроси, от нее толку больше будет.
 
— Ничего делать не надо, — тихо сказал Пугач. — Не будет сечи, уйдут разбойники.
 
— Вот блаженный, — сплюнул в сердцах Шорник. — Уйдут, как же. В самом деле, лучше бы мою корову спросили.
 
— Уйдут, — сказал Пугач и медленно, в три приема, поднялся с тряпки дырявой, что с собой притащил. — И не придут больше. — Сказал и, опираясь на ясеневый костыль, поковылял с площади прочь.
 
— Блаженный, право, блаженный, — в спину ему проворчал Шорник. — Не придут больше, как же… Тебя, дурня старого, испугаются.
 
Птицы опять заорали на рассвете, в тот час, когда первые лучи солнца ласково коснулись крыш, трава поднялась, тронутая росой, а первые пчелы покинули ульи. В тот час, когда особенно страшна мысль о том, что надо умирать. И не когда-нибудь умирать, а сегодня.
 
Всем миром люди на окраине селения собрались, там, где последний плетень кончается и начинается поле. Все, кто оружие держать мог, Кузнецом выкованное. Пришел Рыбак с двумя сыновьями, и Мельник со своими тремя. Все при­шли — и Шорник, и Сапожник, и Кабатчик, и Пастух. И Кузнец подоспел с четырьмя сыновьями-подмастерьями. Молча стояли селяне и в поле смотрели. А на поле том рать уже собралась, ватага разбойничья, числом несметная. Не сдюжить — на каждого селянина по два разбойника приходится, да на конях все, люди лихие, к битве привычные. Развернулась ватага в линию, подался вперед атаман на жеребце буланом и меч поднял. Сейчас взмахнет клинком — и пойдут те минуты, последние, которые отделяют тех, что еще живы, от тех, кто будет жить.
 
И в этот миг, старшего сына Кузнеца плечом оттолкнув, Пугач вперед вылез. Проковылял, опираясь на палку свою, шагов пять, и встал перед сельской дружиной, на разбойников глядя.
 
— Уходи, старик! — Рыбак прокричал. — Не место тебе здесь, уходи, добром прошу.
 
Ничего Пугач не ответил, только скособочился пуще прежнего и бородищу седую к небу задрал.
 
В Волчий Лес пятеро их пошло, а до Змеиного Болота один Лесник добрался. Давно это было, лет семьдесят утекло. Как дошел, и сам не помнил, а когда дошел, так сразу камень тот увидал, о котором ему прадед рассказывал. Был прадед в Пчелиной Пади всех старше: и детей схоронил, и внуков, а сам вот зажился. Из дому выйти уже не мог, ноги не держали, из рук все падало, видел едва и не слышал вовсе, а жил вот. И говорил-то с трудом, и только про одно: стоит, дескать, на Змеином Болоте Алатырь-Камень. И желания камень тот исполняет, никому не отказывает.
 
Шел к камню этому по трясине Лесник, то по щиколотку в жижу проваливаясь, то по колени самые. Долго шел, змей ядовитых распугивая и каждый миг с жизнью прощаясь, но, видать, не суждено помереть было — добрел-таки, дотащился. И понял вдруг, что камень человеческим голосом с ним разговаривает. Но не удивился. Об этом Лесника прадед предупреждал.
 
— Голос ты там услышишь, — прадед говорил, слова с трудом из себя выталкивая. — Но не ушами услышишь, в голове твоей голос тот будет.
 
Вот и услышал. Не врали люди: есть за Волчьим Лесом Болото Змеиное. И стоит посреди него Алатырь-Камень, что желания исполняет. Но не все, пять только, самых заветных. И за каждое из пяти берет он с человека часть его, без возврата берет. А за последнее, пятое, берет Камень у человека все, что осталось, — его сердце. И самого человека вместе с сердцем прибирает.
 
Молодым парнем Лесник к Камню уходил, стариком вернулся. Забрал Камень его молодость за то, что живым отпустил, за то, что из леса вывел. Выпали у Лесника зубы, поседел как лунь, стан стройный скривился. И стал Лесник Пугачом, и начали мамаши детей им стращать. А прадед до возвращения его не дожил, помер аккурат в ту минуту, когда Лесник камня достиг. Сердце остановилось у прадеда.
 
Так и зажил Пугач бирюком одиноким. А затем мор был. Был, да закончился. А как закончился, вытек у Пугача один глаз, правый. Ну да ничего, на мир и левым одним смотреть можно.
 
А потом неурожай случился. И голод лютый пришел. Пришел, да не задержался. И отнялась у Пугача рука левая, плетью скрюченной повисла. Ну да ложку ведь люди правой держат.
 
А вслед за неурожаем разбойники пожаловали. И была сеча. И одолевала ватага разбойничья селян. Одолевала, да не одолела. И захромал старый, одноглазый, однорукий Пугач на одной ноге да при палке ясеневой, что здоровой рукой из сука вырезал.
 
А теперь всем бедам беда пришла. И стоят люди перед ватагой, всем миром стоят да к смерти готовятся. И стоит между людьми и разбойниками старый Пугач. И еще бьется у него сердце.    

Рассказ Майка Гелприна опубликован в журнале "Русский пионер" №68. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
68 «Русский пионер» №68
(Ноябрь ‘2016 — Ноябрь 2016)
Тема: Шукшин
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям