Классный журнал

Ольга Аничкова Ольга
Аничкова

Яблони сумасшедшие

18 ноября 2016 10:45
История отношений актрисы Ольги Аничковой с памятником Шукшину трогательна и чудесна. Она, эта история, многое говорит об Ольге и кое-что о Василии Макаровиче. И как ни парадоксально, на фоне этой истории неизвестная актриса Аничковой выглядит иначе. Глубже, что ли.
В моем классе была чудесная система… Даже нет, не так: у меня была чудесная классная руководительница. Мы достались ей в пятом классе, и к тому моменту в учительской нашу банду все называли «Мерзкие гоблины» и обильно запивали нас валерьянкой. Поверьте, у педагогического состава были на то все основания. Невинные шалости нашей стаи товарищей невинными совсем не были, и учителя перед входом в класс крестились. Я лично один раз это видела. Чтобы не быть голословной, приведу пример: теплым осенним утром один из выпускников нашей школы приехал повидаться с учителями и вдохнуть знакомый запах школьной столовой на собственной машине. Ностальгический приступ обошелся ему недешево: пока он проверял, ничего ли не изменилось в обожаемой alma mater, мы, «гоблины», не теряли времени даром. Бесполезно спрашивать как и зачем, но мы перенесли его машину с асфальта на газон. Окружили всем классом и перенесли. Не помню уже, тащили или толкали, детали стираются со временем, но факт остается фактом: пятиклассники переместили на газон баклажановую «шестерку»… И вот эти вот адские дети достались ей, прекрасной Алле Борисовне Фельдман. А нам досталась она, всамделишная Мэри Поппинс. Высокая, тоненькая, с короткой стрижкой и внимательными карими глазами. И начались чудеса. Она нас совершенно не испугалась и абсолютно победила. С ней было так интересно, честно и захватывающе, что перетаскивать куда-либо от скуки «шестерки» уже и не хотелось. Потому что скуки больше не было.
 
Так вот. Одним из ее гениальных изобретений были «Классные недели». Каждому человеку — подчеркиваю, каждому, даже самому очкастому и прыщавому, — доставалась своя личная неделя. И в эти важные семь дней ты был командир, ответственный за всех остальных. Придумывал дело всему классу на выходные, и все тебя слушались. Вместе с родителями мы организовывали для всех членов экипажа 5«Б» экскурсии, походы, вечеринки, выезды в театр… И это было гениально по всем фронтам: и с педагогической, и с культурной, и с командообразующей точек зрения. Лучше не придумаешь. И вот одна из таких экскурсий случилась на «Мосфильм». Нам что-то показывали, мы что-то фотографировали, это было шумно, правильно и весело, и только со мной случились две непоправимости. Во-первых, я случайно влюбилась в кино. То есть не в само кино, скорее, в процесс, закулисье, тайну создания, что ли… Мне вдруг показалось, что нас отвлекают от главного мишурой. Посмотрите направо, посмотрите налево, именно этой камерой был снят первый… Смотреть нужно было не направо и не налево, а назад и чуть-чуть по диагонали. Там шли, споря взахлеб, двое немолодых и порядочно пьющих интеллектуальных мастодонта. Тощий долговязый и круглый коротыш. Подслушала разговор, и стало понятно, что вот так и выглядят режиссер и оператор. И они были увлечены. Ничего не существовало для них вокруг, кроме непонятных слов «выстроение кадра», «размывка», «второй план»… Долговязый размахивал руками и яростно твердил: «Как же ты не понимаешь очевидного! Вот не зря тебе Люська не дала!» А мимо уже ехал грузовик с какими-то декорациями, спешили женщины и мужчины, которые, может, и работали осветителями и уборщицами, но в моей потрясенной голове, конечно, уже были известными актрисами и актерами…
 
И тут случилась вторая непоправимость: прямо на меня бронзовыми и печальными глазами посмотрел сидящий на земле человек. Номинально, конечно, он был памятник, но он был человек. Он не стоял на постаменте в сюртуке, с гордо поднятой и плотно заср…нной голубями головой, как делали все памятники, с которыми мне ранее приходилось встречаться. Он вообще не стоял. Он сидел прямо на желтой осенней траве, опираясь локтями на собственные колени, босой, в рубашке с расстегнутой верхней пуговкой, и смотрел прямо на меня. Смотрел он печально, мудро и очень устало. Пришлось остановиться, рискуя отстать от шумной экскурсии или заблудиться на гигантской таинственной территории, где живет кино. Меня можно понять: я никогда раньше не видела таких грустных, таких простых и таких «человеческих» памятников. Блестящая табличка сообщала, что это «Шукшин Василий Макарович. Писатель, режиссер, актер».
 
Писатель, режиссер и актер! Я впала в ступор. Именно между этими профессиями я тогда для себя и выбирала! Уже тогда, заметим, было исключено, что я стану бухгалтером, врачом или юристом. В подростковом сознании понеслись бегущей строкой поражающие своей наглостью мысли: а что, оказывается, можно не выбирать? Можно освоить столько удивительных профессий сразу одному человеку? Вот прямо так, босиком и с расстегнутой верхней пуговкой? И почему, если он все это умел, он сидит здесь такой грустный и одинокий? Я быстро оглянулась, не смотрит ли кто и не хватился ли еще меня экскурсовод, и тихо спросила: «Почему?» И стало казаться, что бронзовые его губы тронула печальная улыбка: «А это потому, деточка, что для того, чтобы все это уметь, нужно понимать жизнь. А жизнь, она, знаешь, разная бывает…» Я крепко, очень крепко задумалась.
 
Пришлось бежать, догонять своих, но удивительный памятник накрепко засел в памяти. Теперь в моем полудетском сознании он был хозяином «Мосфильма», хранителем тайны, и я мысленно пообещала ему подумать про профессии и обязательно вернуться. И я не обманула Василия Макаровича. Окончательно задолбавшись от разрывающих меня интересов, желаний и ориентиров, я решила попробовать повторить этот фокус из трех частей «Писатель. Режиссер. Актер». Примерно этот набор слов я теперь по праву пишу в своих бесконечных резюме и анкетах. Я училась по всем трем пунктам и, говорят, не совсем зря тратила время. И еще я вернулась. Вернее, возвращалась я много раз и надеюсь еще зайти к моему тайному другу неоднократно. Теперь я приезжала уже одна. С важным видом получала в пропускном бюро заветную бумажку на вход и выход в искусство с неизменной надписью «Пассажир». Именно так почему-то подписаны все пропуска заезжих гастролеров, допущенных в святые места чужаков, топчущих территорию «Мосфильма» с корыстными целями. Дескать, заходи, конечно, если пропуск заказан, но не забывай, что ты тут всего лишь пассажир на пару часов. Ты выйдешь, и поезд «Искусство кино» прекрасно пойдет дальше без тебя. Передаем паспорта за проезд, граждане!
 
Зажав эту самую бумажку в мокрой от волнения ладони, я в первый раз бежала мимо бронзового Шукшина в актерский отдел с анкетой и фотографиями. Пробегая, кивнула старому знакомому и шепнула: «Ну, Василий Макарыч, вот, как и обещала». А он просто ответил: «Удачи», и настроение сразу улучшилось. Потом неслась мимо него, помню, на пробы с режиссером. А это, чтобы было понятно, уже сильно хорошо. Это вообще не значит, что возьмут. Это вообще ничего не значит, кроме того, что ты, вероятно, не совершенная бездарность и не тупиковая ветвь актерского развития. И все было в тот день в порядке вещей: и кстати порвавшаяся на левой ноге колготина, и безвозвратно погибшая под порывами февральского ветра укладка, и замечательное по своей актуальности опоздание на 20 минут по транспортным причинам… Останавливаться было совсем некогда, и я только успела бросить на бегу: «Вот, видишь, бегу, а ведь понятно, что не возьмут». Он сказал: «Не ссы. Не в колготках дело-то. Удачи». Стало повеселее, и я прошла эти долбаные пробы. «Меня утвердили, слышишь, Василий Макарыч?» — «Слышу, чего орешь? Я же говорил, все нормально будет».
 
Потом мы здоровались, когда я шла мимо него на двенадцатичасовую съемку чудесной сказки, которая так и не вышла в прокат. Сказал: «Бывает и так». Потом — когда летела счастливая со съемок, где меня угораздило в очередной раз очень удачно влюбиться. Улыбнулся: «И так бывает!» Он видел меня зареванной после принудительного увольнения с должности редактора одной очень симпатичной программы, которая снималась в павильонах «Мосфильма». «Не твое, значит», — говорит. Видел потом, как я тащу двумя руками пять чемоданов с костюмами и реквизитом для съемки очередного актерского портфолио. Один из чемоданов я уронила прямо рядом с ним, и мне кажется, что ему это было весело. Ухмыльнулся: «Вот бывают бабы королевы, а бывают бабы курицы. Тут уникальный случай — королева куриц. Смотри, не надорвись!» Виделись мы с ним потом еще много раз, уже и не упомню, по каким конкретно страшно важным актерским делам. И это все был наш с ним общий секрет. Идти на трудное и важное дело гораздо проще, когда тебя встречает и провожает друг, даже если он бронзовый.
 
А прошлой осенью так получилось, что я шла мимо него спокойно. Редкий случай, когда торопиться не было ни сил, ни необходимости, и мне захотелось просто постоять рядом. «Смотри, — говорю, — Василий Макарыч, какие тут у тебя, оказывается, яблони сумасшедшие растут! Это ж не яблоки, это тыквы просто! А как они пахнут-то! Почему я никогда раньше этого не замечала? И знаешь, что еще? Я, кажется, потихоньку начинаю понимать, что ты имел в виду. Ну, когда ты еще тогда, давно, объяснял мне, почему ты грустный. Потому что все вот это наше с тобой — это так трудно, да? А это потому, Василий Макарыч, что для того, чтобы все это уметь, нужно понимать жизнь? А жизнь, она, знаешь, разная бывает…» И в этот раз он ничего мне не ответил. Просто сидел молча, вдыхал яблочный дух и смотрел куда-то сквозь меня, сквозь кирпичную стену главного корпуса, сквозь время… И ответом мне было молчание. А оно, как известно, знак согласия. «Ну ладно, пойду я… Ты давай тут, это… Я, в общем, еще, надеюсь, зайду. Какие ж тут у тебя яблони сумасшедшие растут! Это ж не яблоки, это тыквы просто… И это, еще… Спасибо!»
 
И он снова ничего не ответил, но я точно знаю, что он будет меня ждать. И если я в следующий раз опять не буду торопиться, я, пожалуй, почитаю ему что-нибудь. Да хоть вот это:
 
Мы робеем и рыдаем,
Часто падаем, встаем,
Ночью нервно заедаем,
Что не получилось днем.
Врем знакомым, что привыкли,
И неведом нам мандраж.
Мелко крестимся в кулисах,
И вперед — на абордаж!
В страшном сне нам часто снится
Басня, проза, танец, стих.
Не забыть бы, не проспать бы
И не прозевать своих…
Долго-долго, трудно-страшно.
Роль, поклон, и гаснет свет.
Мы позеры-фантазеры.
Нам — работа, вам — билет.
Нам — мученья, вам — искусство.
Нам — не очень, вам — смешно.
Вам — пустяк, а нам как воздух —
Упоительно-грешно…
 
И про малоизвестную ему расскажу. Может, улыбнется.
малоизвестная актриса
пойдет с берданкой на «мосфильм»
чтобы ее в кино хорошем
уже бы сняли наконец
 
малоизвестная актриса
лежит на сцене в ж… нож
и тихо думает неправда
что нет в искусстве новых форм
 
малоизвестная актриса
пришла на пробы без белья
да роль бомжа без слов и ночью
но кто же знает как пойдет
 
малоизвестная актриса
жилетку хочет из лисы
накопит непременно купит
и ну и что что в шестьдесят
 
малоизвестная актриса
хотела секса без любви
ведь лечат от хламидиоза
быстрей чем от душевных ран
 
малоизвестная актриса
быстрее хочет постареть
чтобы списать свои кредиты
на амнезию и маразм
 
малоизвестная актриса
быстрей старается грешить
покуда сиськи не обвисли
и не развился здравый смысл
 
малоизвестная актриса
звезда театра и кино
пока будильник сука утром
ее не будит на завод
 
малоизвестная актриса
теперь видала в жизни все
заставши пожилую приму
в костюме феи на паже
 
малоизвестная актриса
уже известная почти
и в свою честь банкет закатит
капуста гречка кипяток
 
малоизвестная актриса
после спектакля свой букет
за деньги у метро толкает
чтобы хватило на проезд

Колонка Ольги Аничковой опубликована в журнале "Русский пионер" №68. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    18.11.2016 12:05 Владимир Цивин
    Сорвать с высокого вуаль

    Духовной жаждою томим,
    В пустыне мрачной я влачился,
    И шестикрылый серафим
    На перепутье мне явился.
    А.С. Пушкин

    Травы по пояс, лето в разгаре,
    время, опомнись, опять ты в угаре,-
    растительность славишь, но за солнцеворотом,
    скорость не сбавишь, ведь пред поворотом,-
    заложникам своей вышины, не травам, что ее лишены,
    деревьям же лишь бури страшны!

    Да когда черемухи вдыхаем дым, любуясь, как цветы белы,
    то хотим ли мы ведь или не хотим, плоды окажутся черны,-
    пусть дивно медлителен день, словно и тени нет тленья,
    лишь ласки небесная сень, мгновенья счастливого мленья,-
    но живописно вокруг, разбросаны яблоки, по ветвям и траве,
    его величество август, учит нас азбуке, жизни здесь, на земле.

    Покой, чтоб на миг обрести, в строках искусных, и впредь,
    Поэта, у грусти в горсти, сердцу раз вечно гореть,-
    через безнадежность и жуть невниманья,
    духом же дерзает художник не зря,-
    вдруг реальность творенья нетривиально,
    сквозь губительности подлинности для.

    Чуткое качанье веток, плавное волненье волн,
    в бликах ласкового света, в негах пленительных лон,-
    мир рождает поэтов, потому что Поэзией полн,
    был, наверно, Поэтом, создан когда-то он,-
    и с тех пор, что ни родится, от громов до немоты,
    всё влачится покориться, власти вечной красоты.

    Но стонут струны, высоких лир,
    под спудом налипшей конечности,-
    и выживет тут, может быть, мир,
    лишь свыше честностью вечности,-
    неслучайно же, так многое грустно, осознается с бегом лет,
    коль уж, как и настоящего чувства, искусства без совести нет.

    Но пусть утешить нечем, да и незачем, может быть,
    красиво гаснущий вечер, что в точности не повторить,-
    да мотылька ли, имя помня во имя минуты,
    долгую ли, магию мига, ловя на лету,-
    или приоткрывая, млечность души вдруг кому-то,
    ведь и человек же всего лишь, что лист на ветру.

    Никто не знает имена, всего, что тут живет и умирает,-
    и для чего здесь жизнь дана,
    никто пусть тоже же, увы, не знает,-
    но находя в биенье мгновенья, высокую пищу сердцу и уму,
    мир заново творит вдохновенье,-
    по образу и подобию своему.

    Пока ведь утра и ветра порывы, не устают огни раздувать,
    не зря же в этом мире можно счастливым, и жить, и умирать,-
    но коль мир прекрасен, суров и убог,
    участь Поэта, высокому в унисон,-
    снисходительным холодом, строгих строк,
    посылать небесный, смертным, поклон.

    Ведь, чем причудливой далью, плыть плачущей тучей,
    пленить вдруг чувства печалью, уж лучше и жгучей,-
    чтоб горькой музыкою грусти, сорвать с высокого вуаль,
    Поэт нуждается в искусстве, высокую любить печаль,-
    отнюдь не мечты лишь, слепое бессилье,
    полеты же только, открыли здесь крылья!
68 «Русский пионер» №68
(Ноябрь ‘2016 — Ноябрь 2016)
Тема: Шукшин
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое