Классный журнал

09 сентября 2016 09:45
Кинорежиссеру Марлену Хуциеву есть что вспомнить — и он вспоминает, удивляясь и удивляя читателей: оказывается, и неодушевленные предметы умеют мстить. Как перочинный нож Толстого.
Вот персонаж. Он выходит во двор. Чудный майский вечер, такие тихие, светлые вечера случаются в конце мая в Покровских переулках, да и то не часто.
 
Персонаж подходит к доминошному столу — вскидывает руку:
 
— Где гусары прошлых лет?
 
Садится в кресло-качалку. Игра начинается. Собственно, интересно здесь только кресло. Оно сильно обшарпанное, старинное. Его зовут «хозяйское». По преданию, оно принадлежало хозяину дома. Вроде был он купец, а еще — злодей. Снимала в доме квартиру балерина, не очень знаменитая… Говорили, квартиру ей купец обставил — чудо!
 
Один унитаз, кузнецовский, бледно-розовый с амурами, чего стоил! Вот он-то только и сохранился. Купец в балерину был влюблен, она его отвергла… И что же он придумал: усыпил ее эфиром, и два татуировщика-китайца разрисовали ее с макушки до пяток жабами, змеями и скорпионами. Отомстил. Злодей, конечно, пошел на каторгу. Балерина пропала неизвестно куда… Говорили, что снятая с нее кожа находится в музее криминалистики. Вранье! Нет в музее балерининой кожи. Выдумки это. Но унитаз с амурами существует в седьмой квартире, все его видели, и кресло-качалка с львиными мордами на подлокотниках — вот оно! Сначала кресло стояло в домоуправлении.
 
Потом, уже без бронзовых накладок (понятно, сколько времени прошло), перекочевало к слесарям в подсобку…
 
— У нас раковина засорилась!!!
 
Горит лампа под кремовым абажуром, человек в кресле-качалке не торопясь откладывает газету.
 
— Засорилась… — говорит задумчиво. — Ну, зайду… Какая квартира?
 
И как-то неловко скандалить, торопить: обстановка не та… Лампа, кресло… Эх, сам бы в слесари пошел…
 
А потом кресло оказалось во дворе.
 
Там его и прозвали «хозяйское» и поначалу относились с почтением. А потом… и качались, как на качелях, и мокло оно осенью, и под снегом зимовало, как на санках с горки на нем катались… Ничего его не брало, только лак сошел…
 
— Где гусары прошлых лет?! Партия!
 
— Что, Гусарик, едешь? — спросил самый умный человек во дворе. Тоже занятный персонаж, таких теперь нет, разглядеть бы его повнимательнее. Как муху в янтаре — ну, в следующий раз.
 
— Так точно! В Його-Восточную Азию!
 
Гусар — это большая дворовая кличка, от фамилии Гусаров. Был он поваром.
 
— Скучать буду: ни тебе снега, ни гастронома. Слоны и пальмы… По креслу вот этому, — стукнул по подлокотнику, — тоже взгрустнется…
 
— Дождется оно тебя, оно еще нас всех переживет…
 
— Да ладно…
 
— Вещи живут дольше людей, — сказал самый умный во дворе человек. — Это проблема.
 
— А если я не согласен?
 
— Твое дело.
 
На Гусара, случалось, находило. Он поднялся, пнул кресло, сильнее пнул…
 
— Эй, брось!
 
Но, видно, нашло. И крепко. Гусар бил, ломал кресло, бил и приговаривал:
 
— Переживешь? Не-ет… Хозяйское!
 
Никто не вмешивался. Ну не в себе человек. Гусар вскочил на сиденье, качнулся, подпрыгнул…
 
И все. Превратился в злобного горбуна.
 
Никуда не поехал, получил как инвалид вне очереди «запорожец». И новую кличку.
 
А кресло еще долго жило во дворе.
 
Люди всегда мстили друг другу. Разнообразно. И поводы были. О мести писали замечательные писатели, замечательно писали.
 
Меня интересует, как мстят предметы неодушевленные. Им тоже есть за что мстить. Можно поспорить, что нет неодушевленных предметов, все живое. Не буду спорить. Толстой замечательно написал, кажется в дневнике, как, уронив нож для разрезания бумаги, когда нож не просто упал на пол, а скользнул по ноге, — что этот нож, привычный, слоновой кости, — живой. Что он как-то вильнул, — Толстой долго помнил это ощущение.
 
 
Зарисовочка
 
В Москве, ну, скажем, между Яузой и Чистыми прудами, есть садик. Небольшой, детский. Дорог он только тем, кто живет рядом. А так — ничего особенного.
 
И вот в то время, когда все менялось и мечты заслонили реальность, в этот садик явилась группа товарищей. Очень уверенная женщина грудным голосом объявила, что теперь здесь будет детский фонд «Надежда». Здесь будут созданы все условия для особо одаренных, здесь будут выращивать будущее России. Размахивала бумагами. Соратники поддакивали.
 
Карусель сломали сразу. Ломали и удивлялись, как крепко раньше делали…
 
Потом дело дошло до летней библиотеки-читальни.
 
— Кому нужно это старье?! — Женщина даже не вошла в забитые старыми книжками маленькие комнатки. — Вывезем эту культурную макулатуру. — Что-то ее рассмешило, и она засмеялась. Она смеялась как человек, имеющий власть. Но с вывозом не заладилось.
 
И потащили к сухому бассейну:
Комплекты «Веселых картинок» с рисунками Сутеева
 
«Мурзилку» — даже страшно сказать за какие годы…
 
Подклеенные, переплетенные по многу раз:
Гулливера и Мюнхгаузена
Поющую Пудреницу
и Братство Белого ключа
Девочку, с которой детям не разрешали водиться
Марку страны Гонделупы
Черемыша — брата героя
Маленьких Дикарей
Журналы «Костер»
и песенники
Один день Египетского мальчика
Как Человек стал Великаном
Вслед за героями книг
Пионеров-героев
Витязя в тигровой шкуре
и целую стаю книжек-малюток
Волшебную кисть
Сказки народов мира
Сказку о малярной кисти…
Картотеку — Петь, Маш, Кать, 3а, 2б
 
Решили жечь.
И вот уже сумерки, деревья стоят силуэтами, пахнет прелыми листьями…
И горят: Сын полка и Айвенго
Три толстяка
и
Остров сокровищ
Рикки-Тикки-Тави
и
Средних размеров портрет
А. Гайдара — библиотека была его имени
Калле Блюмквист и Расмус-Бродяга
Детство Никиты
Серебряные коньки
Пещерный лев
и
Серебряный герб
Горели Джура, Памирский охотник
Приключения солдата Пешкина
Петрушка, душа скоморошья…
 
Горели, превращались в пепел, разлетались по свету известные книги и книги совсем не известные, но это ведь ничего не значит: может быть, кому-нибудь эта книжка именно и нужна и человек ищет ее, а она — вот летит, горящая веером.
 
Уже стемнело, и поднялся ветер. Энтузиасты заволновались, когда стали загораться кусты. Нашелся огнетушитель (он положен был каждой библиотеке), но состояние его было неисправное, и он тоже полетел в костер. И вот тут рвануло. Костер разбросало в разные стороны, и летел по темному небу, как ему и положено, горящий Мюнхгаузен, за ним тоже горящая первобытная зубастая зверюга из Плутонии или Земли Санникова…
 
Занялась крыша читальни…
 
Кружились искры над оранжерейкой, летели стекла… В песочнице догорала физическая карта исчезнувшей страны СССР…
 
Кто вызвал пожарных — неизвестно. Энтузиасты выведения особо одаренных детей смылись, как их и не было. Пожар вышел нешуточный.
 
Я оказался в тех местах дня через два. Побродил по пепелищу. Уже выпал снежок…
 
Делать здесь больше было нечего. Я двинулся к выходу, оглянулся.
 
На снегу шевелилась обгорелая бумага, словно весь сад был завален копиркой для пишущих машинок. Ветер передвигал черные лоскутья, где-то их было много, где-то совсем чуть-чуть.
 
Это было похоже на строчки на листе бумаги. Я стоял словно бы в середине черновика, написанного скверным неразборчивым почерком и который хочется прочесть, разгадать его загадочный смысл…
 
У бывшей читальни какие-то ярко одетые ребятишки швыряли камни в экран старенького телевизора «Рекорд». Он был им непонятен, и они добивали его, как мамонта…
 
И уже у самой калитки я увидел сильно обгоревшую, но знакомую книжку — про мальчика Пита, который гулял по городу Стокгольму. Книга состояла из рассказов, и каждый заканчивался: «Это был хороший день…», «Это был удачный день…», «Это был очень хороший день!»
 
Может сложиться впечатление, что я являюсь человеком, абсолютно погруженным в прошлое. Впечатление это ложное. Просто прошлое — оно уже состоялось, а то, что называется современностью, — это как неправленая рукопись. Есть над чем работать, черкать, переделывать, снова переделывать. По-моему, это самое увлекательное занятие на свете.
 
 
Что я видел из окна
 
В городе можно часто видеть, как пилят деревья. Подпиливают с одной стороны, толкают, дерево качнулось. Треск — и вот уже ветви замерли на асфальте. Ветки обрубают, ствол пилят на части, и вот уже рядом с пнем стоит шеренга чурбанов. Дерева больше нет. А то, что было им, грузят в кузов грузовика, то, что шелестело листьями, ловило ветер, давало тень и жительство птицам, стоит, лежит вповалку плаха на плахе. Ну вот, обнажился фасад дома напротив — вид не самый для глаз приятный.
 
Но с одним деревом так просто не вышло. Не знаю почему, может быть, пильщики устали…
 
Сначала оно упало на троллейбусные провода. Посыпались искры. Стащить ствол с проводов пытались с помощью троса, но тут как раз подошел троллейбус, и тяжелый ствол рухнул ему на крышу. Зазвенели стекла, стали выскакивать пассажиры. Троллейбус встал поперек улицы — движение встало.
 
Рабочие рвали трос, но, освободив троллейбус, дерево рухнуло на стоящие у тротуара машины.
 
Тополь — а это был тополь — бился до последнего. Он мстил, мстил и за себя, и за своих братьев.
 
«Молодец! — думал я. — Так и надо, так и надо!» — И решил выйти, подобрать хоть чурку этого героического дерева. На память.
«Так и надо» — откуда это? Что-то знакомое… Да из «Хаджи-Мурата» же!
 
У дома происходило какое-то не совсем понятное действо, и я решил посмотреть.
 
Какие-то люди выносили из подвала и ставили на землю в рядок большие картонные ящики. Это было время, когда подвалы вдруг стали играть очень значительную роль в жизни.
 
То там открывается какой-то магазинчик, продуктовый, то комиссиончик — не важно. Они быстро закрывались — и там уже продавались инструменты, белорусские ткани, все что угодно. А еще это были склады, склады, склады — неведомо чего.
 
Так вот, из подвала выносили картонные ящики и ставили на землю в ряд. Что было в этих ящиках? Просроченные, и сильно, бананы и, кажется, ананасы. Хозяева — а это были уже хозяева — предлагали прохожим:
— Берите, берите! Даром, даром!
 
Люди останавливались, рылись в ящиках, что-то выбирали, не совсем еще гнилое. Образовалась даже очередь.
 
Хозяева — не какие-нибудь кавказцы, обыкновенные русские ребята — смотрели и посмеивались. Ловкий они нашли способ утилизировать, ловкий, ничего не скажешь!
 
Но не все рылись в ящиках, не все выискивали банан, который еще можно пустить в дело.
 
Чуть в стороне стоял крепкий дядька средних лет в сером пиджаке, он держал за руку мальчика, наклонялся и что-то негромко говорил ему. Не знаю, но куда-то делись такие вот ребята в серых пиджачках, как говорили — с типично рабочим лицом.
 
Положительный, одним словом, тип.
 
Я подошел поближе: хотелось послушать, что же он говорит мальчику.
 
— Смотри, смотри. И запоминай. Хорошо запомни.
 
Мальчик кивал. Он был серьезен. Как-то не по-детски.
 
«Да, — подумал я, — вот из таких впоследствии получаются бунтари, мстители, защитники униженных и оскорбленных».
 
— Мамке скажешь, чтоб большую сумку брала, поможешь ей. Мне на работу надо. Ну, справитесь?
 
Я ушел. Мне отпилили кусок дерева. Когда дерево высохло, приятель мне его отполировал и даже покрыл прозрачным лаком… Но использовать его как пресс для бумаг не получилось.
 
Тополь — дерево легкое.

Колонка Марлена Хуциева опубликована в журнале "Русский пионер" №66. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (3)

  • Владимир Цивин
    9.09.2016 12:28 Владимир Цивин
    Рок к грусти строг

    Не то, что мните вы, природа:
    Не слепок, не бездушный лик -
    В ней есть душа, в ней есть свобода,
    В ней есть любовь, в ней есть язык…
    Ф.И. Тютчев

    Как найти место мыслям о ссоре,-
    в строгом просторе утра и моря,
    как свое в этот мир вместить горе,-
    под ласковой, но призрачной уж сенью,
    что рока зов, колокола,-
    тоска и страсть страды осенней, пожар, сжигающий дотла.

    Плодами, всё лето в которых, осень август готов угостить,
    да что ей плодовые горы, лету осени не угодить,-
    пусть вдруг принося кому-то радость, а кому-то вкус беды,
    августовской усталости сладость, полнит плоти и плоды,-
    как горы мартовского льда, примета скорого тепла,
    арбузов августовские груды, примета наступающей остуды.

    А за августом запросто, станут листья по парку парить,-
    а за августом запросто, все по золоту будут ходить,
    а за августом запросто, оборвется зеленого нить,-
    так дням и бродить, будто брагой хмельной,
    пока ни покроет вдруг долгий покой,-
    морозною всё здесь, резной белизной.

    Осень так легко, без ветерка, ласково окутывает хладом дали,
    пасмурно и сыро, но светла, осторожная пока, игра печали,-
    лишь слеза послушно скатится, на щеки блестящий шелк,
    поздно сердце же спохватится: срок прощания прошел,-
    вдруг прозреет листва желтизною, опомнятся пустотою поля,
    и потянется тягой сквозною, к забытой, казалось, зиме земля.

    Будто воздух поэзии поздней, позднее лето горчит,
    грустью, которой серьезней, и в предзимней тоске не найти,-
    поздний воздух, уж горчит неудачей,
    зябкой вечностью, зыбкую гасит свечу,-
    терпкой речью, потечет, что заплачет,
    снова лист прозрачный, вдруг навстречу лучу.

    Смотрит небо безрадостно, на сей раз не зря,
    скоро серости августа, стать серостью сентября,-
    вот уж первенцы плавно, к ногам слетают,
    блестя необычной, пока желтизной,-
    полетят они скоро, стая за стаей,
    покрыв всё непрочной, своей красотой.

    Средь мира сумрачного непогоды,
    их светлость золотая, поражает торжеством,-
    устроено так всё тут у природы,
    что не признать нельзя, ее нам существом,-
    прелести тепла вкусив, суровости морозов вкуси,
    радости и грусти мотив, традиционно един для Руси.

    Что под словами пламя, где есть недр нерв да память,-
    суть парадокса та странна: в тени, казалось, не видна,
    чем ярче вещь освещена, тем бестелеснее она,-
    среди бегущих к бездне дивных дней,
    нередко зря, на судьбу ропщу,-
    удачи ветреной, куда мудрей, порой тщеты, учтивый прищур.

    Пусть в саду суеты, увядают мечты,
    и тоскуя, тускнеют, цветы красоты,-
    не радости дерзкой, пылкий заряд,
    поэту негой грусти, дорог взгляд,-
    да по напрасному не усердствуй, не зря рок к грусти строг,
    подкрадывается ведь вдруг к сердцу, тоска игрой тревог.
  • Сергей Макаров
    9.09.2016 14:33 Сергей Макаров
    Насчет мести предметов, инструментов, бывало, но я "списывал" это, обычно, на то, что на место в свое время не положил или когда собирал после ремонта чего-нибудь, бросил инструмент, а не бережно положил на место.

    А вот то, что предметы историческую память хранят, это на себе убедился. Выбрал часы у знакомого часовщика, искал карманные, с крышкой и чтобы с арабскими цифрами но начала века. Взял в руку и положил обратно. Меня спрашивают что такое, что не так? Не знаю, что ответить. Все так, да не так. Часовщик распаляется; -"Все как ты просил, смотри, там и гравировка есть, ты же с гравировкой собираешь для коллекции." Открыл второй пыльник на часах, а там выгравировано: - "Награждается такой-то председатель ГПУ Области....за доблестную службу в борьбе с ...и дата, совпала с датой когда моего деда по отцовской линии расстреляли, хотя он все золото и запасы отдал добровольно, о чем есть выписка-справка ему выданная, она у нас в домашнем архиве хранится. Дату на тот момент я и не помнил, но название местности помнил и хотя часы редкие были, с боем, но такие с "памятью" иметь не смог.
  • Аркадий Куратёв Старые книжки, деревья, тени действующих лиц всё ещё живут своей жизнью в привычных им дворах. И дают знать о себе посредством воспоминаний. А как же иначе?
    1
66 «Русский пионер» №66
(Сентябрь ‘2016 — Сентябрь 2016)
Тема: МЕСТЬ
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое