Классный журнал

Ольга Аничкова Ольга
Аничкова

Уже не твои

01 июня 2016 10:10
Кому-то может показаться, что актриса Ольга Аничкова планомерно задвигает свою малоизвестную актрису на задний план. А кто выходит на первый план? Ольга Аничкова и выходит. И говорит хорошие, тонкие, умные вещи. Но и актриса не уступает: чужое — это то, что еще не принадлежит ей. Хорошо сказано. Хотя это тоже Аничкова, сама.
Просто чужие — это не страшно. Чужие люди, проблемы, радости и события. Что они тебе? Просто утренняя разминка пальцев при перемотке новостной ленты фейсбука. Мелькают картинки, судьбы, просьбы, глупости, новости. Мотаешь. Изучаешь. Ну просто так, чтобы быть в курсе происходящего вокруг. Чтобы не выпадать из информационного пространства. Что тут у нас сегодня? Женился. Родила. Запретили. Приняли. Славно погуляли. Выпили. Поели. Опять приняли. Во втором чтении уже приняли? Что ж вы, гады, делаете? Заняться вам нечем, что ли? Нечем — копайте. Ройте траншею для прокладки кабеля в глухую деревню под Новосибирском. Закатывайте свои белоснежные манжеты, снимайте дорогие итальянские пиджаки и начинайте рыть. И вот когда закончите, вспотеете, подумаете на свежем воздухе, испачкаете свои удивительно удобные ботинки в дерьме и грязи где-то под Красноуфимском, тогда только принимайте и запрещайте. И если будете продолжать принимать так же, как и раньше, то снова ройте. Ройте в сторону Камчатки, там много где кабеля не хватает. Обидно, что новостную ленту можно перемотать, а вас, увы, нельзя. Хотя…
 
И снова несутся по экрану чужие мысли, псевдомудрости, маленькие и большие победы, дни рождения детей, фотографии котов… И все нормально: ты — наблюдатель. А они все — чужие. Просто чужие — это не страшно.
 
Но есть такие чужие, которые очень страшно. Которые занозой в сердце, вопросом на дне зрачка, такие чужие, которые как зеленка на свежую рану. Чужие, которые бывшие свои. И дальше уже не важно: люди ли это, вещи, места или события. Чужие. Уже не твои. А ведь были когда-то. И чем больше, дольше и абсолютнее они были твоими, тем страшнее. И щиплет в носу, и накатывает волнами чувство жгучей несправедливости, скоротечности, необратимости и тоски.
 
Ночь, сигареты, чашка холодного кофе и важное дело. Или хороший фильм. Или трудная мысль. И во всю эту интровертную приблуду вдруг врывается жалобный писк вызова в скайпе. Что за хамло жаждет общения? Сейчас три часа ночи, и если бы я была «нормальные люди», то давно бы спала, и вообще… Есть же приличия, в конце концов. Нужно взять за правило нажимать вечером волшебную кнопочку «Не беспокоить». Сейчас будешь послан, кто бы ты ни был. А, нет, не будешь. Просто в том месте, где ты живешь, сейчас ясный день. Угораздило же тебя уехать в страну антиподов. И начинается дежурный разговор, проверка связи, взаимный отчет в режиме пинг-понг.
 
«Как ты? Как работа? Как жена, как дочка? Ну и хорошо, что хорошо. У меня тоже все хорошо, спасибо. Театр, сын, премьера, новая песня, новое стихотворение и старые ботинки. Нет, другие, не красные. Тем, красным, уже давно каюк. Да и хрен с ними. Что делаю? Слушай, я уже, наверное, спать. Да, у нас же ночь-полночь. Ну, на связи, пока!» Слава богу, это закончилось. И нет ревности, желания что-то вернуть, сожалений об упущенных возможностях, которые так искренне и открыто были предложены. Шесть раз были предложены. И шесть раз я от них отказалась. А есть щемящее ощущение пропасти. Какие же мы теперь чужие. Какие же мы были свои. Я расчесывала твои длинные, густые, совершенно прекрасные и абсолютно еврейские волосы, которые не могла удержать ни одна резинка. Они не помещались в кулаке, и мы смеялись, что у Далилы против тебя не было бы никаких шансов. Ты хватал ночью такси, когда я говорила, что соскучилась. Мы плакали у поезда, который увозил тебя после окончательного, шестого отказа, целовались до истерики на Арбате возле художника, который продавал картинки с глупыми ежиками. Долго-долго, несмотря на большие трудности, связанные с огромной разницей в росте.
 
Волосы острижены. Такси ночью из Калифорнии в Москву взять нельзя, да я и не скучаю. На Арбате больше нет художников с глупыми картинками. Там вообще ничего больше нет, хорошо, что ты не видишь, какой он стал чистый и чужой. И мы чужие. И тебе неинтересно, чем дышу я, а мне, по правде сказать, неинтересно, чем ты. У тебя все хорошо, у меня все хорошо. Ничего не осталось в сухом остатке, кроме картинки с тремя дурацкими ежами, которую ты мне купил на старом Старом Арбате, и двух стихо­творений, которые я всегда читаю на концертах. И когда читаю, то слезы текут сами собой. И зрители в зале, наверное, думают, что я умираю от любви. Или что я хорошая актриса. Все проще, господа, я просто думаю о том, что мы теперь совершенно чужие. Только это.
 
В театре N я проработала шесть лет. После второй сессии первого курса как гром среди ясного неба прозвучало: «Аничкова и Мустафина с рассказом Чехова “Хористка” — ввод в спектакль театра N». Я думала, умру от внутреннего разрыва счастья. Замирая от всех известных психиатрии патологий, мы поднялись по маленькой лесенке мимо афиш с настоящими, всамделишными артистами и вошли в здание театра. Все вокруг было мучительно чудесным. Все эти важные люди, гримерные комнаты, табличка «Тишина» у входа в зал и «актерский» салат за 50 рублей. И понеслось. Старания, мучения, косые взгляды, теплые люди, ночевки на полу между экзаменами и спектаклями, репетиции, спектакли, интриги, расследования… Театр N стал роднее, чем дом. По крайней мере, количество проведенных в нем часов перевешивало время, проведенное дома, примерно в шесть раз. Я знаю про это здание все. Знаю все его входы и переходы, знаю, что у бархатной занавески, закрывающей вход в зрительный зал, есть со стороны коридора веревочка, которую удобно теребить, успокаиваясь перед выходом на сцену через центральную дверь. Знаю, что царапину на синей свежевыкрашенной стене оставили мои однокурсники, когда тащили в темноте декорацию по узкому коридору. Знаю все голоса и звуки этого дома, знаю, увы, все его законы и нюансы. Знаю, как этот дом пахнет, когда твой дипломный спектакль берут в репертуар. Знаю, как выглядит приказ на актерской доске информации, которым на твою роль назначены две заслуженные артистки России. И как убого смотрится на нем твоя фамилия с пометкой «помочь с вводом». Знаю, сколько ступенек нужно пробежать, собравши волю в кулак, чтобы рыдать уже на улице. Чтобы никто не видел.
 
Я теперь редко туда захожу. Отболело, затянулось, двинулись тектонические плиты, и все стало гораздо лучше, чем могло бы быть, если бы этот дом меня не отрыгнул. Захожу редко, но с удовольствием: я рада людям, я все еще помню запахи, голоса и нюансы. Но мы совершенно чужие. То есть абсолютно. И вот она, та самая царапина на синей стене, и веревочка моя на месте, а шевелений души больше нет. Мы чужие, дом. В тебе нет необходимости, истеричной потребности и смысла. Твое здоровье!
 
Свадебное платье. Мое свадебное платье. Штука громоздкая, занимающая своими фатиновыми юбками кучу полезного места в шкафу. Я помню, как мы тебя искали. Все, что предлагали свадебные салоны, было пошлым, уродским или не вмещающим в себя всю мою красоту. И когда отчаяние достигло предела и я была близка к мысли сходить в загс в кедах, ты вдруг мне попалось. Висело в дальнем углу, завешенное своими сестрами-уродами с бесконечными рюшами, стразами и у…бищными розами. Ты безнадежно дремало среди всего этого торжества неминуемых драк ближе к торту, открыток, начинающихся словами «у обручального кольца начала нет и нет конца», манящего своих будущих владелиц чудесной перспективой семейных поездок в «Ашан» по субботам. Я тебя увидела и поняла, что мы совершенно родные. Ты такое же «не такое», как я. Ты больше смешное, чем красивое. Тебя нужно рассмотреть, чтобы заметить. Зато, когда заметят, уже не забудут, можешь быть уверено. И никакого «Ашана» после тебя не будет, что само по себе уже серьезный аргумент в твою пользу.
 
И день свадьбы с твоим участием вышел замечательным. Счастливым, в меру идиотским и незабываемым. Мы с тобой покурили прямо перед входом в загс, еще разок проверили, является ли наше решение обдуманным, искренним и свободным, и ринулись в новую жизнь. И ты было очень важное, и жизнь была замечательная, просто все это теперь не про меня. Ты висишь, мешаешься, и я воспринимаю тебя как чужое. Каждый раз, открывая дверцу, смотрю на тебя и… ничего. Чужое белое облако в моем ценном шкафовом пространстве. И выкидывать неудобно, и не нужно ни за чем, и костюмов снежинок из тебя не нашьешь — у меня же благодаря тебе мальчик…
 
Я благодарна всем своим чужим. Это было прекрасно, честно и совершенно необходимо. У моих чужих нет и не может быть ко мне никаких вопросов. У меня к ним — тоже. Только благодарность за то, что когда-то были моими. Совершенно моими. Такими же огромно моими, как теперь огромна пропасть между нами. Люди, места, события, вещи. Отпущено. Пройдено. Забыто. Только непонятно, зачем так сильно щиплет в носу.
 
Чужие чужие — не страшно. Чужие свои — ужасно. Наверное, это такая обязательная эмоциональная плата. Неминуемые отчисления в пенсионный фонд памяти.
 
Пусть теперь тебя любит кто-то другой.
Все, пора передать эстафету.
Я тебя не бросаю, мой дорогой,
Просто теперь при тебе я буду во что-то одета.
 
Я никак не пойму, где же этот ужасный рычаг,
Где же эта дерьмовая красная кнопка,
Что вдвоем отвечают за «больше никак»,
И за «Все. Отпустило так быстро, что даже неловко»?
 
Ведь вчера еще в плане железно стоял суицид
Или вечное счастье, пушистые общие дети…
А сегодня, прости, на тебя в голове дефицит.
Оказалось внезапно, что ты не один на планете.
 
Ты опять будешь воздухом, но для какой-то другой.
Я ей с легкостью передаю эстафету.
Я ужасное делаю дело, мой дорогой.
Так-то, в мире, ты есть… А во мне ты убит. Тебя нету.
 
Малоизвестная же просила передать, что для нее слово «чужие» не несет никакого ложного драматизма. В ее понимании чужое — это то, что пока еще не принадлежит ей. Но это ненадолго.
 
малоизвестная актриса
ворует ложки по кафе
так за год дома появился
парадный праздничный сервиз
 
малоизвестная актриса
купила книгу как-то раз
ну пусть украла и газету
зато стремление читать
 
малоизвестная актриса
дублершу заперла в сортир
искусство говорят жестоко
так что все в логике вещей
 
малоизвестная актриса
случайно спутала костюм
играла моль взяла царицу
и хрен теперь ее отдаст
 
малоизвестная актриса
считает все что не твое
оно не то чтобы чужое
а просто тише нужно брать

Колонка Ольги Аничковой опубликована в журнале "Русский пионер" №64. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    1.06.2016 12:29 Владимир Цивин
    Путая с раем, ад невпопад

    Оставь меня в моей дали.
    Я неизменен. Я невинен.
    Но темный берег так пустынен,
    А в море ходят корабли.
    А.А. Блок

    Лучей, нечаянная чертовня,
    на миг зажегшая, вдруг блеск лукаво,-
    иль внутреннего лишь, игра огня,
    что неподдельностью, горит по праву,-
    увы, на суть смотреть, любя ль, кляня,
    дано ли в этом мире, смертным здраво?

    Где игры, упоительны муки, доброты, разве поиски глухи,
    без любви, ускользнуть ли от скуки,-
    коль теплоты, плоти помнить поруки,
    то без искры, как узнаете в звуке,-
    ведь вы, увы, несуразность разлуки,
    блюдя себя и смысл земли, вольны ли мы в любви?

    Раз уж мудрость, в этом трудном мире ища,
    полюбишь же и пасмурность, и даже,-
    по утрам, выплывающие трепеща,
    полотнища пылающих пейзажей,-
    но лучше чище, чем слаще, и лишь бы честнее, чем проще,
    чем жить в нехоженой чаще, уж лучше в ухоженной роще.

    Что после ливня земля черней, а зелень на ней зеленей,
    пусть у влюбленных лица светлей, а глаза на них веселей,-
    да, коль чему-то и учат нас годы,
    и в чем несомненная благодать,-
    то это чувства любви и свободы,
    с чувством судьбы, здесь суметь сочетать.

    Что и в ложной роскоши широких жестов,
    порою очень странный аромат,-
    коль опасно всё, что беспричинно лестно,
    нуждаясь в осторожности стократ,-
    уловленного ложью слепящей, уж прежнего не будет больше,
    увы, чем чувство же настоящей, тем разочарованье горше.

    Смотрит всё пускай здесь искоса, всегда готово себя изжить,-
    но и при всеобщей зыбкости,
    есть ли что-то безнадежней лжи,-
    пускай и навеки покинет, вдруг то, что таит тут обман,-
    да сердце в тоске не остынет,
    лишь таинственней, станет от ран.

    Что бы ни говори, о дороговизне,
    и чему бы же, ни отдавай предпочтение,-
    самая большая всё же, роскошь в жизни,
    честные человеческие отношения,-
    ведь от произнесенного до воспринятого пропасть,
    над которой у мысли здесь часто ломается лопасть.

    И вдруг о жесткое, со всей силою хлопаясь,
    смысл искажается, расплываясь и лопаясь,-
    не потому ль проблемы понимания,
    что путь сознания прерывист,-
    коль тонкий лучик нашего внимания,
    так неустойчив и порывист?

    Да раз лететь не бесцельно, дано словам в беспредельном,
    стали они, ведь недаром, в этом мире товаром,-
    пусть просто, с сексом и страстью,
    вдруг спутать, любовь и счастье,-
    да путая с раем, ад невпопад,
    вернуться удастся, вряд ли, назад.
64 «Русский пионер» №64
(Май ‘2016 — Май 2016)
Тема: Чужие
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое