Классный журнал

Майк Гелприн Майк
Гелприн

На посту

17 апреля 2016 08:15
Рассказ Майка Гелприна
Сержант колониальных войск ее величества Джек Чиверс, обжигая ступни о песок, протрусил к берегу. Солнце пекло немилосердно и слепило глаза, и вода в лагуне была цвета неба и сливалась с ним на горизонте.
 
Чиверс перебросил из ладони в ладонь динамитную шашку, крякнул с досады. Расставаться с шашкой было жалко, динамита становилось все меньше, и Чиверс не хотел даже думать, что будет, когда выйдет запас. Он вздохнул, примерился и, размахнувшись, швырнул шашку от берега. Отплевываясь, поплыл по-собачьи к измаравшим лазурь лагуны серебристо-бурым пятнам. Доплыл и принялся лихорадочно набивать глушеной рыбой притороченный к набедренной повязке мешок. Быстро, еще быстрее, еще, пока не появились акулы.
 
Майор Пеллингтон ждал Чиверса на посту. Пост был на острове всего один — на склоне прибрежного холма, в укрытии с вмурованным в базальт паровым котлом, питающим резервную батарею из шести орудий. Вахту майор с сержантом несли по очереди, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Впрочем, счет неделям и дням был потерян уже давно. Поначалу, когда помощи еще ждали, майор делал зарубки на пальмовом стволе. Потом, когда ждать стало нечего, прекратил.
 
— Четыре крупные рыбины, сэр, — доложил Чиверс, — и с десяток помельче. Прикажете зажарить?
 
Пеллингтон, как обычно, долго молчал, раздумывая. Чиверс терпеливо ждал. Спешить некуда, а способ приготовления рыбы — дело важное. За исключением вахты на посту — самое важное из тех, что у них остались.
 
— Сварите, пожалуй, похлебку, сержант, — велел наконец Пеллингтон. — Пускай кто-нибудь из батарейцев поможет.
 
— Есть, сэр! — Чиверса передернуло, как случалось всякий раз, стоило майору заговорить о батарейцах. — Разрешите идти, сэр?
 
— Ступайте.
 
Сержант, закинув холщовый мешок с рыбой на плечи, покинул пост и спустился в низину. Здесь все было разворочено, искорежено и размолото снарядами и бомбами, передвигаться через сплошную мешанину из расколотых камней и остатков укреплений было нелегко. Чиверс порядком запыхался, когда наконец добрался до ручья. Здесь он первым делом напился, вода была хороша: студеная, чистая, хотя и с железистым привкусом. Отдышавшись, Чиверс вывалил в ручей рыбу, промыл, запихал обратно в мешок и отправился к Бриггс.
 
С Ричардом Бриггсом сержант был в друзьях. Давно, еще с индийской кампании, которую оба тянули рядовыми. В Агре, когда восставшие сипаи осадили форт, рослый, краснолицый здоровяк Бриггс и мускулистый, жилистый, скуластый Чиверс вдвоем заперлись на пороховом складе с зажженными факелами в руках. Они просидели взаперти восемь суток и непременно взорвали бы склад с собою вместе, не поспей на помощь осажденным британский кавалерийский полк. Когда разбитые повстанческие батальоны откатились, Бриггс на себе вынес из складского погреба обессилевшего от голода товарища, но не устоял на ногах и повалился у порога ничком. На следующий день, в лазарете, Чиверс и Бриггс поклялись в вечной дружбе.
 
— Доброе утро, Дик, — поздоровался сержант, усевшись на камень, под которым лежал Бриггс. — Ну, как дела?
 
Бриггс не ответил, он и при жизни был молчуном. Сержант хоронил его лучше, тщательнее, чем остальных, и в отдельной могиле. Не то что бедолаг из пулеметной роты, которых разорвало ядрами, снарядами и картечью так, что было не разобрать где кто, и потому все легли в общую.
 
— Старикашка не в себе, — пожаловался Чиверс. — Ворчит, что устал воевать. Вчера, когда менял его, сказал, что желает в отпуск. В отпуск, как тебе это нравится, Дик?
 
Чиверс подождал, но Бриггс, как обычно, опять не ответил.
 
— Ладно, дружище. — Сержант поднялся. — Пойду. Загляну к тебе завтра, не возражаешь?
 
Чиверс вернулся к ручью, набрал воды в старый, тронутый ржавчиной и сплющенный по бокам солдатский котелок. Петляя между выворотнями, пересек низину. Там, где она заканчивалась и переходила в заросли кустарника напополам с чертополохом, раньше были полевой лазарет и склад. От них мало что осталось: по лазарету боши били прицельно и размолотили его вчистую вместе с ранеными и персоналом, а складу хватило одного попадания, от которого сдетонировала взрывчатка.
 
Пробравшись через развалины, Чиверс полез в заросли. Минут пять, бранясь, продирался сквозь шипастый, перевитый мандевиллой кустарник и наконец выбрался к глубокой снарядной воронке. На дне было кострище. Сержант натаскал туда мертвых веток и засохших лиан, высек камнем о камень искру и вскоре развел огонь. Пристроил котелок на перекладину, вывалил в него рыбу. Теперь можно было пойти и поговорить с Эвелин.
 
Они познакомились в Канпуре, куда изрядно потрепанную в стычках с повстанцами батарею отвели на переформирование. Эвелин была младшей дочерью клерка Ост-Индской компании и трудилась сестрой милосердия в британском военном госпитале. У тоненькой, легконогой, кареглазой красавицы со смоляными волосами до плеч недостатка в поклонниках не было. Бравые офицеры, волею случая оказавшиеся под госпитальной крышей и под присмотром Эвелин, залечить раны и отбыть по месту службы, как правило, не спешили, а, напротив, старались задержаться подольше. Поговаривали даже, что сам господин полковник наносит в госпиталь ежедневные визиты вовсе не из-за нужды в пилюлях от лихорадки, а исключительно чтобы взглянуть лишний раз на милосердную сестру.
 
Джек Чиверс угодил на койку в палате для нижних чинов с заурядным пищевым отравлением, избежать которого в местных условиях мало кому удавалось. На Эвелин он стеснялся даже взглянуть. И потому, что добиваться благосклонности такой девушки считал себе не по чину, и оттого, что сопутствующие заболеванию ежечасные походы в отхожее место амурным делам не способствовали.
 
Чиверс провалялся на койке с неделю и шел уже на поправку, когда в Канпуре вспыхнул, в считанные часы разгорелся, а затем и запылал мятеж. Взбунтовавшийся бенгальский полк захватил арсенал, желающим из мирных доселе горожан раздали оружие, и началась резня. Британцев разыскивали и истребляли вместе с семьями и слугами из местных. К полудню сотни распаленных кровью, вооруженных кривыми саблями и армейскими винтовками бунтовщиков подступили к госпитальным стенам.
 
Чиверс не помнил, что произошло после, потому что, когда нападающие ворвались вовнутрь, в него вселился дьявол. Впоследствии ему, произведенному за невиданное геройство в сержанты, рассказывали, как он рубился на саблях один против шестерых, пока не зарубил всех и не прорвался в крыло, отведенное для медицинского персонала. Рассказывали, как с обмершей от ужаса сестрой милосердия на плечах под пулями карабкался по приставной лестнице на стену. Как спрыгнул с этой стены с высоты десяти футов, умудрившись не зашибить девушку. Как уносил ее, отстреливаясь на ходу и рыча, словно подраненный тигр. Как хромал потом через мятежный город и был столь страшен и чумаз, что встречные шарахались в стороны, уверяя, что вот он, великий Шива-разрушитель, добывший себе новую наложницу и возвращающийся в небесный чертог.
 
— Не иначе, дьявол в меня вселился, — смущенно объяснял потом любопытствующим новоиспеченный сержант. — Клянусь здравием ее величества, ничего не помню.
 
Помнила Эвелин. Хорошо помнила и полгода спустя в ответ на предложение робко переминающегося с ноги на ногу, путающегося в словах Чиверса сказала «да»…
 
Эвелин лежала неподалеку, под самой высокой из полудюжины уцелевших кокосовых пальм, там, где Чиверс нашел ее башмачок. Саму Эвелин найти не удалось, и поначалу это беспокоило сержанта, но со временем он убедил себя, что жена здесь, хотя бы потому, что в других местах ее не оказалось.
 
Чиверс опустился на землю, привалился спиной к пальмовому стволу — так, лежа, он чувствовал себя ближе к Эвелин. Закрыл глаза, подумал, повспоминал. Разговаривать с женой было не обязательно, они и так понимали друг друга — без слов. Понимали, когда он вел ее, тоненькую и легконогую, под венец. И когда спешил к ней, оттрубив дневную службу, уже здесь, на острове. Понимали и сейчас, хотя тонкой талии и легких ножек Чиверсу было больше не видно.
 
С Эвелин сержант провел с полчаса, затем простился и, сутулясь, двинулся обратно к костру. В сотне шагов спохватился, опрометью рванул назад, упал на колени, сунулся лицом в землю, задыхаясь, глотая скрутившие горло спазмы, заколотил по ней кулаками. Вновь поднялся и на нетвердых ногах пошел прочь.
 
Сдав вахту, майор Пеллингтон по узкой извилистой тропе спустился с холма и, шлепая босыми ногами по воде, побрел вдоль береговой кромки. Круговой обход острова майор проделывал ежедневно, обойти все было очень важно, хотя сейчас Пеллингтон уже не мог вспомнить, почему именно.
 
Необходимо что-то предпринять, размышлял майор, привычно ступая огрубевшими подошвами по острой прибрежной гальке. Страшно подумать, что будет, если боши обойдут их с тыла. Предпринять что-то следует обязательно, непреложно. Только вот сделать это некому. Он, Уильям Пеллингтон, устал, выдохся. Тридцать пять лет беспрерывной службы в Индии и Полинезии вымотают кого угодно. Ему пора в отставку, он поднакопил деньжат — весьма неплохую сумму, вполне достаточную, чтобы скоротать старость не среди варваров, грязи и насекомых, а в уютном кирпичном домике где-нибудь в Хэмпшире или Корнуолле. Ладно, пускай даже не в отставку — в конце концов, его опыт и выслуга дорогого стоят, а значит, ее величеству необходимы. В отпуск! Последний раз он был на родине… Майор попытался вспомнить, когда именно, и не сумел. Давно, заключил он. Очень давно.
 
Он провел бы недельку-другую в Девоне или в Уилтшире, пострелял бы зайцев утром на холодке, порыбачил бы. Возможно, съездил бы во Францию, у него дальняя родня под Гавром: двоюродную племянницу угораздило выйти за лягушатника. Пеллингтон сердито мотнул головой и укорил себя: пренебрежительное прозвище недопустимо, поскольку с французами они сейчас, кажется, в союзниках. Или не с французами?.. Может статься, ее величество заключила союз с Испанией или Голландией, следует почитать газеты, чтобы освежить память.
 
Не важно. Главное, что боши — враги, это майор помнил точно, наверняка. Поэтому, собственно, они и несут службу здесь, немыслимо далеко от цивилизованных мест, да и от не слишком цивилизованных тоже. Так или иначе, ему пора в отпуск, он сегодня же напишет рапорт и с ближайшим почтовым пароходом отошлет в Дели.
 
Майор сбился с ноги и вновь мотнул головой с досады. Оставлять гарнизон рискованно: боши могут атаковать, воспользовавшись его отсутствием. Справится ли Чиверс? Солдат он, конечно, отменный, но выполнять приказы — это одно, а командовать — совсем другое. Должен справиться, рассудил майор: офицеры и унтера в гарнизоне подобрались хорошие, помогут, если что. Капитан Хейворт, лейтенанты Донован и Грант, штабс-сержант Бобслоу, сержант Бриггс…
 
Майор внезапно споткнулся, чудом удержал равновесие и замер на месте.
 
— Их больше нет, — подсказал кто-то невидимый глумливым, надтреснутым голосом и засмеялся резко, отрывисто, почти залаял. — Их нету, нету, нету больше!
 
На этот раз Пеллингтон замотал головой отчаянно, пытаясь отогнать издевающегося над ним негодяя. Тот долго не хотел уходить, дерзил, цокал языком, подхихикивал. Потом наконец убрался, и майор двинулся дальше. Мысли вновь обрели стройность. С Чиверсом надо что-то делать, негоже, если у британского солдата глаза вечно на мокром месте. Британский солдат обязан быть бодр, здоров и предан короне. Майор всегда следил, чтобы боевой дух у подчиненных был на должной высоте. Он не намерен позволять солдатам распускаться, пускай даже ходить им всем приходится не в строю и не в мундирах, а черт знает где и в чем.
 
Пеллингтон с неудовольствием поправил набедренную повязку и пошагал дальше. Солнце, как всегда, палило немилосердно, от лагуны привычно тянуло затхлостью и гнилыми водорослями. Майор осмотрел причал, жмущиеся к мосткам сторожевые стимеры, стоящий на якоре парохват, позиции пулеметной роты на берегу, расположение первой батареи, второй… Перевел взгляд вглубь острова. Полюбовался каждодневным, приятным глазу зрелищем — казармами, кухней, штабом, полевым лазаретом.
 
— У тебя галлюцинации, старик, — вновь возник в голове незваный визитер. — Ты видишь миражи, фантомы. Боши о вас позаботились: стимеры и парохват ржавеют на дне, от причалов остались одни сваи. А от прочего вообще ничего не осталось, понял, ты, старый дурак?
 
Майор Пеллингтон схватился за голову. Ему хотелось разбить ее, расколоть, извлечь изнутри этого мерзавца, который непрестанно измывался над ним. Схватить негодяя за горло, удавить, растоптать армейскими сапогами, чтобы только не слышать! Не слышать больше…
 
Усилием воли майор заглушил внутренний голос. Пал на колени, погрузил под воду костистый череп с редкой порослью белесого пуха, обрамляющего прожаренную солнцем до кирпичного цвета плешь. Подавил и вытолпил из головы чудовищные, хворые, воспаленные мысли. Тяжело поднялся и побрел завершать обход.
 
— Ничего, парни, — бормотал на ходу Пеллингтон. — Ничего, как-нибудь обойдется.
 
Парни его любили, пускай и считали женатым на армии служакой, а за глаза называли Cтарикашкой. О парнях майор заботился всегда, потому что кроме них и ее величества ничего ценного в его жизни не было. Любой новобранец знал: случись ему проштрафиться, попасться на самоуправстве, мелком воровстве или мародерстве, и тем же днем Cтарикашка напялит на костлявые плечи парадный мундир, выползет из штабной норы и потащится обивать пороги.
 
— Я немного посплю, парни, — завершив круговой обход и ни к кому особо не обращаясь, сообщил Пеллингтон. — Устал, нелегкий был сегодня денек.
 
Спален и постелей на острове не водилось. Поэтому майор выбрал местечко в отбрасываемой прибрежным холмом тени, натаскал жухлой травы и пальмовых листьев, затем, кряхтя по-стариковски, улегся.
 
Чиверс любовно погладил медный ствол третьей слева паровой пушки. Протер ветошью лафет, зарядник, подающий и откатный механизмы, улыбнулся пушке, как старой приятельнице, и перешел к следующей. Два часа кряду он смазывал, драил, полировал, потом подступил к котлу. В который раз подивился хитросплетениям труб, проверил запас угля в топке, гулко постучал кулаком по стальной оболочке и присел отдохнуть.
 
Если боши опять полезут, раскочегарить котел они вдвоем точно сумеют. А вот как будут потом стрелять, Чиверс не знал. Он и думать об этом не хотел — пускай Старикашка думает, ему положено. У сержанта полно других дел, и тратить время на размышления о том, как быть, если их вновь атакуют, он не собирался. Он лучше подумает об Эвелин, о том, как она улыбается, как смеется, как прижимается к нему во сне — теплая, податливая, родная. Все же ему неимоверно повезло, что посчастливилось жениться на такой девушке. И пускай завистники шепчутся за спиной, что Эвелин, дескать, вышла за него только лишь из благодарности. Он-то знал, что это не так. Ну да, сержант некогда спас ей жизнь, но что с того — на его месте всякий поступил бы так же. Эвелин согласилась стать его женой, потому что они полюбили друг друга. И любят до сих пор.
 
Чиверс стиснул кулаки, подался вперед и тяжело задышал. Он знал, понимал, что Эвелин больше нет с ним и никогда не будет. Он же не выживший из ума Cтарикашка Пеллингтон, умудряющийся вести себя так, будто ничего не случилось и две сотни покойников до сих пор в строю.
 
Что же ему с этим делать?.. Чиверс сморгнул, утер кулаком выступившие на глазах слезы, но справиться с ними в который уже раз не сумел. Минуту спустя он рыдал в голос, скуля, всхлипывая и судорожно хватая ртом раскаленный воздух. Затем его заколотило, затряслись, ходуном заходили руки, скуластое, мужественное лицо обрюзгло и скривилось — сморщилось, будто завяло.
 
Так больше нельзя, навязчиво думал Чиверс, когда наконец отревел. Нельзя так жить, невозможно. Ему следовало бы собраться и заставить себя уйти, насовсем, туда, к Эвелин. Сержант много раз был близок к этому, но в последний миг что-то неизменно его останавливало. Чиверс сам до конца не понимал, что именно.
 
Сержант поднялся, размял плечи, выглянул из укрытия и обмер. Пару мгновений он стоял недвижно, остолбенев, не в силах даже пошевелиться. Затем пришел в себя и закричал.
 
Сержантский крик выдернул Пеллингтона из беспокойного стариковского сна. Майор вскочил, заозирался, затем, не обращая внимания на боль в плохо слушающихся подагрических ногах, пустился бегом. Минутой позже он добрался до подножия берегового холма и по извилистой узкой тропе припустил, задыхаясь от натуги, вверх по склону. Майор уже знал, понимал уже, что произошло и отчего кричит на посту Риверс.
 
Пеллингтон ввалился в укрытие.
 
— Зажигай! — прохрипел он. — Хейворт, Донован, Грант, к орудиям! Зар-р-р-ряжай! Бобслоу, Бриггс, снаряды! Сержант! К бою!
Чиверс в ответ промямлил что-то невразумительное. Тогда майор оттолкнул его и метнулся к котлу.
 
Главный врач делийского военного госпиталя устало протер глаза.
 
— Присаживайтесь, господин полковник, — предложил он посетителю и кивнул на кресло. — Увы, боюсь, что ничего утешительного сказать не могу.
 
— Говорите как есть. — Полковник остался стоять.
 
— Что ж… Хороших специалистов по психическим расстройствам у нас тут нет, но в данном случае базовых медицинских знаний достаточно. Оба неизлечимо больны. Майор не осознаёт действительности — у него тяжелая форма шизофрении, по всей видимости — последняя стадия. Сержант пока относительно вменяем, но его состояние ухудшается с каждым днем… Сколько они там просидели?
 
Полковник вздохнул.
 
— Без малого восемь лет.
 
— Это ужасно. — Доктор поднялся, заходил по помещению. — Как это случилось?
 
Полковник опустил голову.
 
— Стыдно сказать. Остров, клочок земли в океане размером с… в общем, за пару часов можно кругом обойти. В десяти милях от Германского Самоа. Там был разбит полевой лазарет для британских подданных: больных и раненых пароходами свозили со всей Полинезии. При лазарете стоял гарнизон, а точнее — некое его подобие. Решением парламента ветеранам из офицеров и особо отличившимся нижним чинам перед отставкой позволили провести несколько лет на отдыхе, можно сказать — на курорте. Так что были там три батареи с прохудившимися орудиями, пулеметная рота с машинами образца полувековой давности, ветхий парохват, пара-тройка списанных стимеров. Когда началась война, германцы первым делом врезали по ним. Расстреляли с броненосцев, практически прямой наводкой. Размолотили все подчистую, а потом с аэропланов бомбами добивали. Там был ад, мы не думали, что кто-то мог уцелеть. А потом… — полковник запнулся, — потом про них забыли. Пока шла война, было не до них. С ее окончанием не до них стало.
 
— Не до них, значит, — задумчиво повторил врач. — Что они потопили?
 
— Австрийское торговое судно, трехпалубный пароход. Следовал в Японию, отклонился от курса по причине неисправности в котле. Капитан решил пристать к берегу для ремонта, судно вошло в бухту, и вот…
 
— Много жертв?
 
— Хватает. — Полковник кивнул. — Знаете, есть во всем этом одна странность, господин доктор. Очень существенная странность, ее необходимо прояснить. Я хотел бы поговорить с ними.
 
Врач криво усмехнулся.
 
— С майором говорить бесполезно. У него в голове смешались времена, люди, правительства… Он считает, что на троне до сих пор ее величество королева Виктория, выражает желание встретиться с сослуживцами, которые давно уже на том свете, рвется командовать, стрелять, защищать… В общем, не стоит его беспокоить. Вы можете поговорить с сержантом Чиверсом, но помните: у него перманентная депрессия и неконтролируемые приступы внезапного бреда.
 
— Меня это устроит.
 
— Что ж… Я велю санитарам держаться поблизости.
Сержант Чиверс, ссутулившись, сидел на госпитальной койке и угрюмо смотрел в пол. С минуту полковник молча глядел на него. На потопленном пароходе три десятка жертв, моряков и пассажиров. Австрийцы требуют экстрадировать виновников в Вену, там их ждет быстрый суд. И расстрел.
 
— У меня есть к вам вопрос, сержант, — мягко проговорил полковник.
 
Чиверс безразлично пожал плечами.
 
— Я уже ответил на все вопросы, сэр.
 
— У меня особый вопрос. Вы говорили, что расстреляли судно вдвоем, в четыре руки. Полицейского детектива этот ответ удовлетворил. Но меня — нет. Огонь из шести орудий вдвоем вести невозможно. Тем более из не слишком надежных орудий. А одной или даже двух паровых пушек явно недостаточно, чтобы нанести повреждения, приведшие к затоплению цели.
 
Сержант долго, уставившись в пол, молчал.
 
— Что с нами будет? — глухо спросил он наконец.
 
Полковник замялся, затем сказал твердо:
— Будь моя воля, я представил бы вас к награде и позаботился о том, чтобы вы оба достойно провели остаток своих дней. К сожалению, это не в моей власти. Но клянусь: я сделаю для вас все возможное, все, что от меня зависит.
 
Сержант вскинул на посетителя взгляд.
 
— У меня осталась жена, сэр, — тоскливо сказал он. — Там, на острове. И Дик Бриггс. Я сам похоронил его, своими руками. И остальных похоронил, всех. А Эвелин не сумел, я не нашел ее, только ее башмачок. Я хотел бы вернуться, сэр. Туда, к ним.
 
— Я понимаю. — Полковник сочувственно кивнул. — И все же. Кто потопил пароход?
 
Чиверс подался вперед. Пару мгновений смотрел собеседнику в глаза, пристально, оценивающе, будто решал, можно ли ему доверять.
 
— Так они же, — выдохнул он наконец. — Они все. Старикашка… Виноват. Господин майор дал приказ, и они встали в строй. Капитан Хейворт. Лейтенант Донован. Сержант Бриггс. И остальные.
 
— Вы удовлетворены? — Доктор скрестил на груди руки.
 
Полковник с отсутствующим видом глядел в окно.
 
— Я сегодня же дам телеграмму в Англию, — ответил он невпопад. — У меня есть личные связи в Лондоне, я задействую их все. Этим несчастным необходима помощь.
 
Доктор скептически усмехнулся.
 
— Им ничем не поможешь. Они неизлечимы, оба. Война для них не закончилась, они так и остались жить в том, другом мире, где продолжают стрелять, убивать и хоронить убитых. Они бредят войной, взять хотя бы сержанта. Он…
 
— Достаточно, прошу вас, — прервал полковник. — Сержант Чиверс не бредил. Я думаю, он сказал правду.
 
Сержант Чиверс продрался через заросли перевитого мандевиллой кустарника, миновал снарядную воронку, на дне которой было кострище, ускорился, потом перешел на бег. Надрывая жилы, помчался к кокосовой пальме, самой высокой из полудюжины уцелевших. Широко раскинув руки, упал лицом вниз на землю.
 
— Вот и я, — прошептал он. — Вот и я, Эвелин.
 
Эвелин не ответила, но это было не важно — они и так понимали друг друга, без слов.
 
«Представляешь, ее величество умерла, — мысленно сообщил жене сержант. — На троне сейчас новый государь. Он оказал нам со Старикашкой великую милость. Велел не выдавать австриякам, а прервать отпуск и снова отправить сюда, дослуживать».
 
Сержант лег на землю щекой. Пролежал недвижно час, другой, затем поднялся. Глотая слезы, двинулся прочь. Вновь миновал воронку, продрался через кустарник, одолел развалины и запетлял по развороченной снарядами низине.
 
— Ну, здравствуй, Дик, — сказал он, усевшись на камень, под которым лежал Бриггс. — Долгонько меня не было.
 
Бриггс не ответил, он и при жизни был молчуном.
 
— Старикашка не в себе, — пожаловался другу Чиверс. — Отпуск не пошел ему на пользу. День-деньской сидит на посту, а чего сидеть, спрашивается?
 
Чиверс подождал, но Бриггс, как обычно, опять не ответил.
 
— Котла-то нет. — Сержант хихикнул. — Понимаешь? Боши украли котел, пока мы со Старикашкой были в отпуске. Теперь, если они снова сунутся, нам конец.
 
Сержант Чиверс вновь хихикнул, затем рассмеялся, захохотал в голос.
 
Слезы по-прежнему текли и текли у него по щекам.
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    17.04.2016 11:26 Владимир Цивин
    Больше правды, ложью дорожа

    Хоть свежесть утренняя веет
    В моих всклокоченных власах,
    На мне, я чую, тяготеет
    Вчерашний зной, вчерашний прах!..
    Ф.И. Тютчев

    Как зимы тепло, занимают иногда у весны,
    из радости зло, следует же ведь нередко, увы,-
    не так ли, пока осень золотая, вокруг молодо,
    в ярком платье, заполняет закрома,-
    вдруг по утрам, порой уже глядит, уколом холода,
    сквозь ресницы изморози, здесь зима?

    Не чужды просчеты, увы, никому из живых,
    но часто, прощая свои, не прощаем чужих,-
    рвется ревностного рвения нить,
    порою трудно понять почему,-
    как постоянно порыв сохранить,
    коль краткосрочность присуща ему?

    Как везде, неповторима, коль протекает краем сим,
    жизнь, под знаком, и незримых, невыразимо близких зим,-
    дано ли яблоням, что чернеют на белом,
    изгибы судьбы извечной узреть,-
    придет ли вдруг им, и в вымысле самом смелом,
    что будут они на черном белеть?

    Каким бы ни был ярким или серым, всегда мир этот на краю,-
    что завтра принесут вдруг ветры веры,
    тут лишь поэты пропоют,-
    увы, порою мертвое храним, легко живое обращая в дым,
    внемли ж в своем углу, как мир велик,-
    где лишь из мглы во мглу, за мигом миг!

    Да что шипы, праздником прозы, над праздной поэзией розы,
    раз иного же мы лишены, живя заложниками души,-
    мимолетности мгновения, коли вечности знамения,
    как выглядит тут огорошено, сквозь голые деревья даль,-
    так проникает в душу непрошено, приснившаяся лишь печаль,
    где прошлого вдруг, непрожитого, порою нам зачем-то жаль.

    Зарастает так бурьяном, смысл и суть всего тут рьяно,-
    и так, пред бездною неведомого, музыкою зрелых зорь,
    парит, как будто уж изведанная, безусловность вер и горь,-
    так на черное, белый вдруг порой падок,
    так холодное, ищет дна, так из осени, выпадает в осадок,-
    белым снегом, снова зима.

    И так же тайно, сквозь сиянье, солнечных венчальных льгот,
    неуловимых лун влиянье, неумолимо к полдням льнет,-
    когда же день предзимний, здесь неярок и краток,
    как вдруг проступившая суть,-
    уж ни рассвет, ни закат, не добавят ведь красок,
    в его бело-серую муть.

    Желтея, лжет ли лист, своей красою скоротечной,
    когда, как лучик чист, касается тоски сердечной,-
    коль дни, и податливей глины, в изменности же не повинны,
    пусть то, на что мы все осуждены, таится где-то в нас внутри,-
    да изменить его мы не вольны,
    как ни страдай, как ни хитри.

    Рядится ж всегда в одно, жизни радостное бремя,
    вырвать смертным не дано, из когтей трагедий время,-
    лишь бы лжи, поддавшись куражу,
    счастья истинного, не сторожа,-
    не принесть жизнь в жертву миражу,
    больше правды, ложью вдруг дорожа!
63 «Русский пионер» №63
(Апрель ‘2016 — Апрель 2016)
Тема: Безумие
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям