Классный журнал

Николай Фохт Николай
Фохт

В будущее и назад

22 марта 2016 13:15
Эпохальное событие в рубрике. Заслуженный следопыт «РП» Николай Фохт, смело препарировавший историю, впервые со своей реформаторской миссией отправляется не в минувшее, а в будущее. Оказывается, и там есть чем заняться следопыту: непочатый край.
Раньше, очень давно, в прошлом, я, как и все, мечтал о крепком домике на берегу океана. Чтобы шум шторма, треск грозы, хлёст тропического ливня. И ты в безопасности. Камин не камин, но теплый дом, большой стол, большие, может быть даже в пол, окна. Простая еда. Рядом… ну, может быть, кто-то рядом, может быть, нет — все-таки жить на краю света трудно. За домом надо следить, самому решать проблемы энергообеспечения, провианта, чистоты жилища, безопасности внешнего периметра. Может быть, собака рядом? Да, собака скорее всего.
 
Океан — как бесконечное «ничто», бездна, манящая и умиротворяющая. Ты стоишь на краю и не боишься сделать шаг вперед. Не боишься, потому что бездна слишком предсказуема. Потому что тебе известно, что там, в грядущей бездне, известно точно, детально. А вот что по эту сторону… Что случится на берегу, в твоем прекрасном доме, когда ты снимешь с плиты чайник, заваришь местный сорт, крепкий и пряный, сделаешь первый глоток, сладкий и обжигающий, и раскроешь свою электронную книгу — что там, в новом скачанном романе? А какие новости в ленте, какие будут завтра утром? Когда наконец в местный «7-Eleven» завезут овсяные хлопья? Меня это будоражит намного больше, чем желание заглянуть за черту.
 
Тем более я за нее уже заглянул.
 
Тем более сегодня у меня есть почти все, о чем мечтал: бескрайняя пустыня, такая же бездонная и вечная, как океан, надежный ангар, которому не страшны бури и тем более ливни — ливней тут пока и быть не может. И, строго говоря, здесь нет людей, на сотни километров ни одного человека. Только роботы, такие же, как я сам. Уже десять лет я работаю тут, можно сказать, геологом, собираю разные камушки, выезжаю в дальние и ближние экспедиции за новыми пробами… Да много чего еще, начну перечислять — до утра не управлюсь.
 
Я робот NF6\1963, и я работаю на Марсе, здравствуйте.
 
Все началось с того, что я, как всегда, захотел помочь людям, спасти мир — не весь, но хотя бы малую его часть. Сегодня ведь много нерешенных проблем, над которыми бьются ученые и не только ученые. Неизлечимые болезни, скажем. Тут вообще никакого другого решения нет — только заглянуть в будущее, взять оттуда столько лекарств, сколько смогу унести, — и раздать. А повезет — прихвачу и техническую документацию… Да хотя бы инструкцию к таблеткам — там ведь в общих чертах указан состав. Значит, видно будет генеральное направление, останется только засучить рукава — за пару лет любое лекарство можно воссоздать. Что еще… А, пробки в Москве — рассосались ли в будущем? За счет чего? Аэромобили появились в продаже или устоялась какая-то система светофоров и наземный трафик самоорганизовался? Любопытно посмотреть, слезла ли Россия с нефтяной иглы: лет через пятьдесят нефть же не будет главным источником энергии, а что будет? Запастись этим важным инсайдом да подбросить в правительство. А может, и не в правительство, а, наоборот, каким-нибудь профессиональным и предприимчивым людям — чтобы загодя развивали. Да и вообще, кому не хотелось побывать в будущем, посмотреть достижения, изумиться открытиям, насладиться несбыточным комфортом? А то все в прошлое да в прошлое… Хотя у прошлого есть преимущества: там ты почти бог, обладатель преимуществ, носитель бесценных знаний и опыта. А в будущем ты ничтожный провинциал. Школяр, который толком-то и удовольствия получить не сможет от прорывных технологий и вообще достижений духа. Так это-то и хорошо, подумал я и решил отправиться на пятьдесят лет вперед.
 
И вот теперь у меня семьсот терабайт жидкой нуклеиновой памяти, двадцать семь насадок на рабочие манипуляторы, тройная энергосистема — электропитание (аккумулятор, солнечная батарея) и два интерфейса, которые используют результаты, грубо говоря, микротермоядерных реакций. Дальнобойная подзарядка от станции: в радиусе двух километров аккумулятор заполняется за пять минут плюс-минус на песчаную бурю, другие электромагнитные возмущения. Вешу я около ста шестидесяти килограммов при росте 44 сантиметра. Внешний вид не имеет значения, я не смотрюсь в свою автокамеру, хотя, признаюсь, до сих пор вздрагиваю, когда (чуть было не сказал «глаза») внешняя камера засекает отражение от стеклянной двери в оранжерею. Она огромная, идеально отполированная и, когда органика на грядках проходит фазу ночи, превращается в зеркало.
 
Меня не смущает мой внешний вид: это временная оболочка. Как и прежняя, любимая, по которой я все-таки дико тос­кую.
 
Я даже представить не мог, чем закончится мое путешествие. Точнее, не думал, что оно не закончится никогда, что я смогу прожить еще одну жизнь — это как минимум. Я даже помню, как перед решительным броском в будущее по старинке подстраховался. Понятно, что более-менее достоверного гайда по две тысячи шестьдесят шестому не найти. Но хоть какие-то наводки, хоть наброски грядущей реальности. Я тогда подумал, что лучшего проводника по будущему, чем писатель-фантаст, редактор отдела фантастики «ЭКСМО» Игорь Минаков, и не найти. Правильно решил: Игорь Валерь­евич сориентировал меня подробно, не углубляясь в детали, но коснувшись главных стратегических тем. Можно сказать, вручил мне неопалимые скрижали, которые помогли. С одной стороны, я настроился на жесткий, прагматичный мир, с другой — жизнь через пятьдесят лет должна быть узнаваема. Я и теперь перечитываю с удовольствием, точнее, получил возможность перечитать — с тех пор, как с Земли прислали плагин, который преобразует код моих электромагнитных воспоминаний в текст. И я могу прямо сейчас по старинке вывести эти легендарные слова на контрольный монитор у правой внешней камеры и насладиться чтением. Страница за страницей, точнее, экран за экраном.
 
Первый экран Минакова:
«Без всякого сомнения, появится много новых слов. Попробуйте послушать современные новости по радио ухом человека из 1966-го, и вы с удивлением обнаружите, что не понимаете и половины. Я проделывал такой опыт и был потрясен. Человеку второй половины ХХ столетия, выходцу из аналогового мира, пришлось бы осваиваться с цифровой реальностью, но все же, я думаю, он бы сумел к ней адаптироваться. Например, каково было обывателю, родившемуся в 70–80-е годы XIX века в процветающей Европе, где уже тогда границы были чем-то условным, оказаться на полях всеевропейской бойни, в залитых осенними дождями окопах, на которые сыплются газовые снаряды, а через воронки и колючую проволоку неумолимо прут бронированные чудовища? Будущее, которое виделось этаким рогом изобилия, извергающим все новые и новые блага прогресса, оказалось кровожадным Молохом. Так что те, кто пережил эту войну, а за ней череду революций и войну следующую, еще более страшную, уже мало удивлялись переменам 60-х. Разве что поражали воображение космические полеты.
 
Следующие полсотни лет, само собой, будут полны удивительных и грозных событий, но мы приобрели иммунитет к переменам и многое воспринимаем как само собой разумеющееся. Выбить из колеи нас могут, по-моему, только два события — глобальная катастрофа и прилет инопланетян, но вряд ли это произойдет в ближайшие 50 лет.
 
Сейчас очень популярна теория технологической сингулярности. Дескать, накопятся изменения, и — бах — мы окажемся в цифровом раю или в аду… Мне кажется, что человечество пережило уже несколько таких сингулярностей. Например, мы до сих пор, в прямом и переносном смысле, пожинаем плоды Великой Земледельческой революции, когда наши предки перешли от охоты и собирательства к земледелию и скотоводству. Пока ничего более революционного мы не пережили».
 
Слова такие вселили уверенность. Мало чем нас можно удивить — мне это понравилось, хотя было такое чувство, что это самоуверенное заявление — защитная реакция от контраста, который мог поджидать в 2066-м. С новой лексикой как-нибудь справлюсь, адаптируюсь: и не через такое переступали.
 
Высадился я в Самаре. На календаре начало весны. Хоть и намного южнее Москвы, но я-то знаю: поблажек не будет. Непромокаемые всесезонные сапоги, джинсы, черная пуховая куртка с капюшоном. Мне казалось, одежда универсальная и практичная. Я, разумеется, опасался, что меня будут окружать либо самарцы в утопических туниках, либо бравые горожане в обтягивающем латекса.
 
Должен сказать, никакого латекса. Но и пуховиков никаких. Да, в общем, привычная одежда, только бросается в глаза — очень много швов. Будто из больших лоскутов сшито — брюки, рубашки, платья. Лоскуты разноцветные и однотонные. Как ни странно, колористика умеренная. Такие благородные тона: беж, серый, горчичный — открытого цвета совсем мало. На ногах — массивная, но, сразу видно, невесомая обувь. На улице прохладно, но одеты легко: короткие платья на девушках, рубашки на ребятах, все без головных уборов. И да, совсем никого в очках. Хотя у подавляющего большинства встречных какой-то пластиковый или железный полуобруч на лбу, над бровями. Может, что-то типа контрольного монитора?.. Нет, если честно, в тот момент я подумал: «что-то типа гугловских очков, дополненная реальность». Теперь я знаю, что это был еще твердый монитор второго поколения, неудобная, конечно, штука. И привыкаешь к ней около месяца, и экран виртуально развёрстывается только дюймов до семи… А, вот еще что сразу поразило: кошки и собаки! Их полно на улице, но они как будто гуляют рядом с хозяином — а хозяина-то нету! Видимо, в домашних животных встраивают чипы, устройства, которые контролируют их действия и определяют маршруты; разумеется, присутствует и геолокация — хозяин с какого-нибудь мобильного (а лучше уже тогда было говорить — персонального) устройства видит, где его питомец, чем занят, не шалит ли. Ну и с помощью джойстика дает элементарные команды — с более тонкой настройкой и функционалом, чем если бы они давались голосом. Да, собственно, Игорь Минаков все это более-менее предсказал. Не про собак, конечно, но все-таки. Так, где этот экран…
 
Второй экран Минакова:
«Я консерватор. И по мне, чем меньше будет вмешательства в человеческую природу, тем лучше. Однако, думаю, в реальности появятся люди и с чипами, и с имплантами. “Оцифровка духа”, которой я так опасаюсь, достигнет своего апогея. Человек 2066 года будет постоянно подгружен к сети, через которую, как и сейчас, главным образом будет транслироваться реклама. Существенных изменений в дизайне одежды не случится, если только не изменится анатомия человека, зато свершится настоящая революция в материалах, технологии изготовления одежды и обуви и даже в потреблении. Синтетические ткани и другие материалы вытеснят натуральные — хотя бы потому, что не только не будут ни в чем им уступать, но и превзойдут их по своим свойствам. Вообще, цивилизация наша будет все дальше сдвигаться в сторону экологичности. Города будущего станут похожими на лес, но не внешним обликом, а, скорее, принципом организации. Научатся впитывать солнечный свет, поглощать углекислоту и производить кислород. Борьба за городскую экологию будет ужесточаться, горе тем, кто станет игнорировать это всеобщее требование. Поможет в этом овладение термоядерной энергией, вопреки всеобщему заблуждению наиболее экологически чистой из всех известных на сегодняшний день. Думаю, и медицина далеко уйдет от традиционных форм. Через сеть здоровье человека будет мониториться в режиме онлайн. Люди, которым требуется регулярная медицинская помощь, будут получать ее автоматически. Не только в квартире у каждого будет специальный медицинский терминал, но громадная сеть таких терминалов будет размещена по всей городской среде. Вы всегда сможете получить нужную вам таблетку, укол, измерить давление или перевязать рану, не обращаясь в специализированное учреждение».
 
«Браво, маэстро!» — так и хотелось крикнуть в сеть или куда там, пока добирался до улицы братьев Коростелевых (выяснилось, что теперь она снова Уральская). Чистый лес: невероятное количество аллей и скверов; они еще прозрачные, без зелени, поэтому город виден насквозь. И что примечательно: очень мало вывесок. Нет магазинов! Увидел пару ресторанов, и все. Никакой наружной рекламы (видимо, по Минакову, она вся в сеть переместилась). Как сейчас помню, задышалось мне как-то легко, весело. Будущее сразу оказалось дружелюбным и понятным.
 
Тем более Федор Алексеевич встретил меня радостно, совсем не удивившись, будто ждал все это время, всю эту жизнь.
 
— Так и есть! Заметка твоя про путешествие в будущее стала нашей семейной реликвией. Все мое детство родители талдычили: вот, Феденька, настанет шестьдесят шестой год, дядя Коля приедет в гости, ты уж его встреть, расскажи все как есть про жизнь свою будущую.
 
Феде, получается, пятьдесят восемь, он старше меня, но выглядит лет на сорок, то есть намного меня моложе. Федор мой племянник, в шестнадцатом году, когда они с мамой гостили в Москве, мы ходили на мультфильм «Маленький принц». Я потом специально заехал в «Дом книги», купил ему первоисточник со знаменитыми иллюстрациями Экзюпери. Федор тогда очень ловко собирал «Лего Ниндзягу», мгновенно осваивал электронные гаджеты и любил поиграть в «Бэтмена» на моем «иксбоксе».
 
Федор и должен мне все разъяснить и помочь в будущем.
 
Для начала огляделся в квартире. Нормальный интерьер, будто и не было этих пятидесяти лет.
 
— Ага, все как раньше. Сейчас вообще мода на вещи ан­цыфа.
 
— Федор, расшифровывай, не забывай, что дядя того, в смысле, оттуда.
 
— А разве этого слова не было у вас? Анцыф — аналого-цифровая эра или период. Десятые-двадцатые годы. У меня даже планшет остался оттуда, гибкий, эппловский. Ну так вот, мебель вообще дико ценится. В таких домах, как этот, даже разрешено поставить одну имитационную розетку. Вот, смот­ри: втыкаем старый электрочайник и кипятим. Там внутри микрогенератор энергии и конвертор в электрический ток, 220 вольт. Или какой хочешь можно выставить. Он снимается, можно с собой в дорогу брать.
 
Федя выключил то, что он называл винтажным чайником (на самом деле у нас таких еще не было: это как бы серебристая колба, без носика — просто наклоняешь, и струйка кипятка точнехонько льется в чашку).
 
— А как так без носика?
 
— Носика?.. А, ну там установлена… я забыл, как называется. Это так давно было… Какое-то поле, но еще не гравитационная установка, просто электромагнитная, кажется, — она и направляет струю. Раньше (это уже в моей юности было) выпускали такие пары — чайник и чашка. Как два полюса магнита: на расстоянии до двух метров чашка и чайник образовывали силовой тоннель, по которому кипяток струился в чашки. Ставишь чашки на стол, заправляешь заваркой — или одноразовые чайные (раньше было всего семь, кажется, сортов одноразовых чашек) — и из любого конца кухни просто наклоняешь чайник — вода оказывается в чашке. Это было прикольно: даже если чайник ниже уровня, на котором чашка стоит, силовой тоннель сам разгоняет кипяток. Заварка у меня тоже как бы старинная, тебе должно понравиться.
 
Федя надавил на флакончик, приблизительно в таких у нас жидкое мыло продают.
 
— «Эрл Грей», угощайся.
 
— А сахар?
 
— Заварка сладкая, как раньше, — улыбнулся племянник.
 
Мы чаевничали, Федя просвещал меня на кухонные темы. Как можно было предположить, никто дома не готовит, еда доставляется по тем самым (или типа того) силовым каналам прямо на стол (родственник продемонстрировал дверцу, подвижную панель, на которой можно набрать меню — минут через пятнадцать горячая и, если надо, сервированная еда будет доставлена). В современном доме на стол ее ставят тоже с помощью силового тоннеля — распределяя по тарелкам, раскладывая хлеб, предоставляя готовый набор одноразовых солонок и перечниц.
 
Федя объяснил многочисленные швы на одежде:
— Так это стилизация. Лет двадцать назад, когда стала появляться смарт-ткань, швы были нужны, чтобы пропускать соединительное оптоволокно — до семидесяти гаджетов насчитывала каждая продвинутая рубашка или штаны. Модно было докупать чипы и собирать идеальную одежду — там все было: сбор информации о здоровье, интерфейсы для планового лечения, включая инъекции, подогрев, подзарядка устройств, вентиляция, смена колора… Вообще, очень забавная мода была — можно было переносить целые настроенные уже, персонализированные блоки в новые шмотки. Ну а потом очередная революция — материалы стали делать с уже заложенными возможностями: около двухсот гаджетов и, конечно, никакой стекловолоконной нитки и швов. Просто активируешь нужное количество комфорта — в зависимости от социального статуса или, там, приплачиваешь биткоины — и вперед. Но очень уж стильной была одежда тех времен, поэтому и стали еще в комфорты включать гибкую расцветку и фотистайл, стиль сороковых.
 
Третий экран Минакова:
«Наиболее впечатляющие открытия и изобретения ждут нас в области биотехнологий и медицины. Прогресс этот уже сейчас наблюдается невооруженным глазом. Не исключено, что за полвека люди научатся не только исцелять, но и предотвращать большинство опасных заболеваний, исправлять на генетическом уровне наследственные хвори, разработают могучие вакцины от гриппа, ВИЧ и других опасных инфекций. Приноровятся выращивать органы на замену, включая утраченные конечности и глаза. Представьте мир без инвалидов, нуждающихся в особой организации городской инфраструктуры. Другой вопрос, что возникнет труднопреодолимый соблазн модифицировать человека, сделать его более выносливым, адаптивным, придать ему органы и свойства, не существующие в природе. Здесь могут поджидать нас неизвестные нам пока опасности и ловушки, которые потребуют еще большей изобретательности и новых радикальных открытий».
 
Напомню, у меня была четкая цель: не просто посмотреть, что да как, но привезти с собой лекарства от неизлечимых в шестнадцатом году болезней. Я Федору напрямую и говорю: теперь они излечимые? Можешь достать — я бы по паре-другой образцов с собой забрал?
 
— Коля, да понимаешь, какое дело… Их лечат уже лет тридцать: в начале двадцатых американец Стачински наконец собрал первую таблетку от рака, а потом, через год, в Израиле изготовили первую партию инъекций от СПИДа. Двадцать лет лекарства совершенствовались, огромная профилактическая работа велась: специальное укрепление иммунитета, невосприимчивость ко всем формам рака. Рак или СПИД стали как ну… как это — простуда или грипп в твои времена… в наши времена. Но заболевания остались, и риск умереть все-таки был довольно высокий. И ничего с этим сделать не смогли. А к пятидесятым в медицине произошла самая настоящая революция. Я тебе точно не смогу объяснить, я музыкант, ну и немного пилот. Не моя сфера… Каким-то образом научились программировать рост клеток. Ну, грубо говоря, так: для каждого человека пишется компьютерная программа — можно для отдельных органов, можно создать общую программу идеально здорового человека. И через сложнейший интерфейс она доводится до соответствующих групп клеток. Перепрограммирует сбои, задает правильный вектор. И так стали лечить все болезни. Это был целый бум: люди сутками стояли в очереди на перепрограммирование. Переезжали в другие страны, чтобы быстрее провести обновление. Конечно, приоритет отдавался больным или генетически предрасположенным, вывели индекс риска — собственно, по этому индексу и составили глобальную очередь. Сегодня уже реновировано первое поколение людей. А лет пять назад запустили программу по омоложению организма. То есть последовательное, системное обновление всего организма. Еще двадцать лет назад пересадка и выращивание органов из сторонней органики было делом рутинным. Но теперь организм сам может полностью обновить, заменить любой орган. Уже несколько лет при травмах — переломах костей, позвоночника — выращивают не кость, а сверхпрочный материал, вечный по существу… Одним словом, люди сейчас помешаны на бессмертии.
 
— Ну а что мешает, если такие достижения?
 
— Ну как что? Не все хотят жить вечно — это с одной стороны. С другой стороны, как не умирать? Если люди не будут умирать, места закончатся, ресурсов никаких не хватит. Полностью перейдем на синтетическую еду. Ты пробовал синтетическое мясо?
 
— Нет еще.
 
— И не попробуешь, я не позволю, пока ты у меня в гостях. Но в природе, как известно, все гармонично. Примерно треть населения за естественную смерть. После 120–150 лет. Тем более буквально пять лет назад прошли первые опыты по пересадке интеллекта. Научились извлекать и кодировать информацию, которая содержится в головном мозге, и переносить на специальные платформы — нуклеиновые нано­схемы. Огромный объем оперативной памяти и трансплантация сознания. Это вообще улет! То есть ты оказываешься внутри машины и осознаешь себя личностью. И это настоящее бессмертие. Даже если нуклеиновая платформа пострадает — код хранится на лунном сервере…
 
— Лунный сервер — это на Луне?
 
— Ну да, конечно. Пока три процента Луны освоили — вредные производства, энергокомплекс туда перенесли. А основная часть — использование массы Луны для хранения данных.
 
— А, типа облачного сервиса.
 
— По емкости несравнимо. Там происходят какие-то преобразования лунного грунта на молекулярном уровне — в результате этот материал можно, не извлекая, использовать в качестве памяти.
 
В тот момент я подумал, что Игорь Валерьевич был более осторожен в оценках освоения космоса. Как там у него…
Четвертый экран Минакова:
«С космосом по-прежнему будет трудно. Возобладает именно прагматизм. От освоения космического пространства станут требовать реальной отдачи. Не терраформинг и даже не космический туризм станут насущной задачей как пилотируемой, так и беспилотной космонавтики. Космические агентства станут ориентироваться не на Венеру и Марс, а на астероиды и Луну, где есть и водяной лед, необходимый для двигателей межпланетных кораблей и жизнеобеспечения экипажей, и разнообразные минеральные ресурсы».
 
— Федор, но я не могу вернуться с пустыми руками — неужели совсем нельзя достать старых, проверенных таблеток?
 
— Да есть вариант. В Нижней России несколько колоний лимиторов — тех, кто за жизненный срок до ста лет. И без модификаций и обновлений. Они живут довольно замкнутой жизнью: стараются выращивать традиционную еду, совсем отказались от синтетической пищи, чай у них, представляешь, из таких перемолотых листиков… Хорошие ребята, только слишком в религию ударились. Говорят, Бог запретил бессмертие всем, кроме безгрешных. Поэтому каждый год они выбирают сотню самых чистых — ну, там ведется элект­ронный учет всех действий и перемещений человека: что он ест, сколько работает, как много у него безбиткоиновой общественной нагрузки. В общем, эта сотня переправляется сюда, в Центр, на обновление. Не важно. Там у них работает десяток фармацевтических заводов — наверняка есть в продаже.
 
— А что, туда реально добраться. И Нижняя Россия — это юг, что ли, Кавказ?
 
— Да, юг. Зачем ездить? Там у меня есть приятель, тоже пилот, сейчас спросим.
 
Федя согнул левую руку в локте, правой ткнул в левое плечо. Над согнутым предплечьем воздух как-то потемнел, сгустился. Возник экран дюймов тринадцать. Федя опять ткнул в левое плечо и произнес:
— Инок… — позвал он. — Это я его так называю, он верующий, — негромко пояснил мне Федя.
 
Через пять секунд над предплечьем Феди бесшумно возникла голографическая голова седого мужчины.
— Привет, Инок, тут такое дело…
 
Инок вовсе не удивился, а спокойно поприветствовал меня: мол, Федор говорил, что вы однажды прибудете и что вам понадобятся лекарства. Инок уточнил, что мне нужно, обещал, что завтра весь набор будет у Федора на столе. Попрощался.
 
— Ладно, давай поужинаем и спать. Ты ведь устал. А завтра поговорим, погуляем — тебе тут понравится, я знаю. Я читал, — засмеялся Федя. И я вспомнил, что в детстве он был мальчиком серьезным.
 
Пятый экран Минакова:
«Россию ждут серьезные испытания. Нас будут постоянно пробовать на прочность. Постепенно мы слезем с нефтяной иглы, начнем все больше развивать высокотехнологичные и наукоемкие производства, но за так называемыми развитыми странами нам не угнаться. Да и не нужно. У нас свой путь. Не какой-то там “особый духовный”, а, скорее, путь более рационального, экономного даже распоряжения национальными богатствами, как природными, так и культурно-интеллектуальными. Мы нередко противопоставляем западному индивидуализму нашу, русскую, общинность, но никто не задается простым вопросом: если в этом наше преимущество, как им воспользоваться? На мой взгляд, нам не помешал бы частичный возврат к социалистическим формам хозяйствования, тем более что уже сейчас существуют так называемые народные предприятия, владельцами акций которых являются все сотрудники. Для того чтобы нам не столько “догнать и перегнать” Запад, сколько уйти в отрыв, нужно как раз на ближайшие полвека научиться жить скромнее, по средствам, так сказать. Экономить на помпезных мероприятиях, вроде чемпионатов мира и всякого рода экономических форумов, сосредоточиться на образовании, причем реальном, то есть научно-техническом, естественнонаучном и творческом, а не плодить бесчисленных безработных юристов и экономистов».
 
Утром мы получили посылку от Инока — несколько упакованных в дорогу свертков. И поговорили о политике. Честно говоря, я уловил только суть глобальных перемен на политической карте планеты. Государства остались, тут изменения минимальные. Но четырнадцать лет назад, когда произошли прорывы в науке, медицине, когда человечество реально приблизилось к решению проблемы долголетия, а может быть, и суррогатного бессмертия (перенос интеллекта в машину, в робота вместо мучительной работы по созданию у робота собственного интеллекта), лидеры государств взяли на себя обязательства сделать мир максимально безо­пасным. Ясно, что никакие словесные договоренности не работают, поэтому подавляющим большинством стран была принята глобальная концепция разделения экономической ответственности. Смысл такой: добиться такого уровня разделения труда, чтобы мировое сообщество не могло обойтись даже без маленьких государств. Жесткая и тотальная специализация. США — разработка и производство космической техники, Канада — бытовая техника, Великобритания — центр образования, университетский остров. России досталась часть органического сельского хозяйства — выращивание молочных пород скота и торговля декоративными растениями. Военно-промышленный комплекс интегрировался, были созданы космические силы для отражения галактической угрозы и сохранения целостности планеты. То есть, как я понял, армия и МЧС одновременно.
 
Вечером — концерт, Федор исполнял соло на флейте — какой-то современный композитор, но стилизация музыки конца XIX — XX века. Замечательно он играл. Потом, на следующий день, он прокатил меня на своем самолетике, или, как его лучше назвать, летательном аппарате. Мы облетели всю Самару, пролетели над Самарской лукой. У Феди была лицензия, он имел право на ручное управление аппаратом, а вообще, как он объяснил, практически весь транспорт, воздушный и наземный, ходит по маршрутам и управляется автопилотами. И да, понятия «общественный транспорт» и «частный» слились: просто вызываешь автомобиль или леталку, забиваешь свой маршрут — и вперед.
 
Федя дал мне свою одежду, напичканную датчиками, устройствами коммуникаций (вживлять в человека устройства, чипы и импланты не модно, только военным необходимо). За пару дней, сказал он, получим полный диагноз и прогноз по здоровью — может, и подлечить успеем. Реновацию не обещаю, но вернешься к себе как огурчик.
 
Однажды, уже ближе к ночи, в левом плече я почувствовал легкий зуд, приятный, но настойчивый. Я знал: кто-то вызывает меня на связь. Ткнул в плечо — на экране Инок.
 
— Николай, здравствуйте. У меня серьезный разговор, только условие: это между нами. И в статью вашу не должно войти. Я не хочу, чтобы Федя раньше времени узнал. Хочу предложить вам перенос интеллекта. Через пять лет стартует новая экспедиция на Марс. Там полным ходом идет подготовительная работа по освоению шестой площадки. Впервые решено послать в экспедицию роботов-манипуляторов с перемещенным интеллектом. Вы для этой цели уникальная кандидатура. Ваше сознание старше любого участника — это и с практической точки зрения хорошо, будет неоспоримый авторитет в команде, и с экспериментальной: там будет много перемещенных интеллектов — ученые, врачи, спортсмены… Но такого свежего взгляда, незамыленного ни у кого просто не может быть. И у вас совершено уникальная возможность: все участники — перемещенные интеллекты умерших людей, это условие, тут с этим жестко. Но так как вы возвращаетесь обратно, вы можете оставить свое сознание тут, а сами продолжить жизнь в своем времени — конфликта не возникнет. Награда — бессмертие. Технически для снятия и кодировки вашего сознания нужно около полутора суток. И мы готовы отдать квоту Нижней России. Это действительно шанс, вы ничем не рискуете. Единственное, будет небольшой обрыв: перемещенная память не будет знать, как вы прожили последние дни… Но вы ничего не потеряете: ваше органическое, натуральное сознание все ведь зафиксирует.
 
Инок ошибался. Обрыва не случилось: я дожил до первых экспериментов по кодировке (еще без переноса интеллекта) сознания — и через шестьдесят лет концовку моей органической, натуральной жизни мне прислали сюда, на Марс. Поэтому я знаю, что, вернувшись в шестнадцатый, я разослал образцы таблеток и инъекций с подробным описанием химического состава в профильные научно-медицинские цент­ры — и убедился, что все лекарства дошли до исследователей. Я создал анонимный аккаунт в фейсбуке и раздал десяток курсов онкологическим больным, больным рассеянным склерозом и Альцгеймером. В общем, что касается миссии, я ее выполнил.
 
Надо сказать, живу я на Марсе прекрасно. Да, я считаюсь тут старейшиной — хотя бы потому, что раскопал для таких же перенесенных кино «Марсианин» и другие фильмы с Мэттом Дэймоном. Ребята, конечно, сначала смеялись над его марсианскими похождениями, а потом притихли. Девушки если могли бы, уверен — заплакали. Все-таки по сравнению с современными крилами (это голографическое интерактивное действие, в которое превратился кинематограф) это очень романтическая история. Просили меня рассказать, какой он был, этот Дэймон, — раз жил с ним в одно время, должен был и встречаться.
 
Мне тут спокойно и легко. Иногда подступает что-то похожее на адреналиновое возбуждение — когда я выкатываю один на нашу площадку перед самым восходом солнца. Великая красота, скажу я вам.
 
Один раз нас возили на Землю, мы были в Нью-Йорке и Шанхае. В прошлой жизни никогда там не был. Но хотелось в Моск­ву, очень.
 
Все мы живем одной надеждой: на Земле объявлено о запус­ке первой линии андроидов — роботов, которые достаточно точно повторяют не только внешний вид человека, но и могут чувствовать — даже секс, говорят, возможен. А у нас тут все соскучились по сексу, правда. Да, и заслуженные марсианские манипуляторы с перенесенным интеллектом должны получить оболочку одними из первых. Через каких-нибудь пять лет.
 
Еще одна жизнь.
 
Скажу по секрету: я не буду спешить. Я еще потерплю, я еще пережду пару поколений этих репликантов — так, кажется, они назывались в «Блейд раннере»? Дождусь более совершенной модели. Или, может быть, даже дождусь, что отменят запрет на клонирование. Ведь Инок не только закодировал мой подробный генный код, но и срезал клок волос с моей головы — для надежности. И тогда это будет хоть и относительно короткая, но совсем настоящая жизнь.
 
Я хочу этой хрупкой и конечной жизни. Я тоскую по моей первой, единственной оболочке, по моему смертному сознанию. Оно, я знаю, осталось там, в том смешном и настоящем времени. А я — фейк, дубликат. И назад мне никогда не вернуться.
 
А знаете, как хочется — до ряби на главном экране.

Колонка Николая Фохта опубликована в журнале "Русский пионер" №62. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
62 «Русский пионер» №62
(Март ‘2016 — Март 2016)
Тема: Грядущее
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям