Классный журнал

Майк Гелприн Майк
Гелприн

В коконе

07 марта 2016 14:20
Рассказ Майка Гелприна
Лена отодвинула кофейную чашечку и, глядя в сторону, сказала спокойно:
— Мы не будем больше встречаться. Не звони мне, пожалуйста.
 
Антон растерянно протер глаза тыльной стороной ладони.
 
— Могу я спросить почему?
 
Третья, обреченно подумал он. Или даже четвертая. Какая именно по счету, он не помнил. Не важно: за пять лет третья или четвертая девушка, с которой он расстается. Вернее, которая с ним. И, вероятно, по той же причине, что и предыдущие.
 
— Мне скучно с тобой, — подтвердила догадку Лена. — Прости, не могу заставить себя интересоваться проблемами ядерной физики.
 
Девушка поднялась и, не оглядываясь, двинулась к выходу из кафе.
 
Антон оцепенело смотрел ей вслед. Они встречались три месяца. За это время несколько раз были в кино, однажды в филармонии, потом ходили в зоопарк, что еще… Антон вновь протер глаза. В цирк ходили. Лена предлагала на футбол, но просидеть два часа, любуясь на беспорядочную беготню пары десятков неудачников, было выше его сил, и Антон отказался.
Так же как Лена не могла себя заставить проникнуться ядерной физикой, Антон не мог принудить себя интересоваться литературой, кинематографом, спортом. Информация об этих предметах отсутствовала. Для нее не было места — та небольшая часть памяти, в которой хранились непрофессиональные знания и навыки, занята была полностью. Антон не помнил содержания ни одной не относящейся к ядерной физике книги, не различал киноактеров и вместо музыки слышал лишь хаотичную какофонию.
Он рассчитался, выбрался из кафе наружу, зашагал, близоруко щурясь, к подземному переходу.
 
Зато у меня самая престижная профессия на Земле, в который раз повторил про себя Антон. Самая сложная — миллионы людей мечтают стать ядерщиками и не могут: не хватает объема памяти, необходимого, чтобы вместить в себя сопутствующую информацию.
 
Привычное оправдание сегодня почему-то не работало. Антон остановился у перехода. Москва дохнула в лицо ландышевым весенним ветром, усмехнулась нежарким солнцем, закатывающимся за макушку небоскреба, подмигнула описавшим над головой круг нарядным аэротакси. Антон махнул рукой — возвращаться домой пневмопоездом подземки внезапно расхотелось. Аэротакси приземлилось, Антон забрался на пассажирское сиденье, машина взмыла в воздух.
 
— В Черемушки, — бросил Антон и назвал адрес.
 
Водителю было лет пятнадцать, возможно, на год больше. Антон вгляделся в наклеенную на торпеду копию водительского удостоверения. Стаж три года. Что ж — стандартный путь для будущего пилота. Аэротакси, аэропоезд, затем орбитальный заправщик или ремонтник. И годам к тридцати — рубка межпланетника. А там, возможно, и межзвездника — к гиперпространственным перемещениям квантовая механика подобралась вплотную, так что прорыв ожидали не сегодня-завтра.
 
Квартира в пентхаузе престижной шестидесятиэтажки стоила целое состояние. Ссуду Антон выплачивал вот уже десять лет, и уходила на нее большая часть огромной, по любым меркам, зарплаты ядерщика. Из четырехсот квадратных метров, однако, пользовал Антон едва ли не десятую часть. Три спальни и гостиная размером с теннисный корт стояли пустыми, Антон уже который год собирался купить мебель и все откладывал. Мебель, впрочем, ему была ни к чему, так же как занимающий отдельную комнату развлекательный центр. Телевизор Антон не включал, игровыми симуляторами не увлекался и библиотекой не пользовался. Единственное жилое помещение больше походило на лабораторию, чем на спальню. Половину его занимал компьютерный центр, оставшаяся половина была заставлена от пола до потолка стеллажами со всякой всячиной, так что примостившаяся в углу кровать смот­релась чужеродным элементом.
 
Антон, не раздеваясь, на эту кровать повалился и уставился в потолок. Пора подводить итоги, пришла невеселая мысль. Ему тридцать два, семнадцать лет назад он прошел нейробиологические тесты и получил одобрение на индуцирование базового пакета. Затем память подгружали ежемесячно в течение трех лет, до тех пор пока не заполнили весь объем. Остальные годы он нарабатывал навыки и стремительно делал карьеру. Младший научный сотрудник в лаборатории физики плазмы. Старший научный. Завлаб. В двадцать шесть лет доктор наук. В двадцать девять — академик. Пять его статей добавлены к базовому пакету, двенадцать — к пакетам подгрузки. Текущая работа по безнейтронным реакторам может стать причиной нового прорыва в ракетостроении и освоении космоса.
 
Антон поднялся и, заложив руки за спину, заходил по комнате. Что же взамен?.. Неустроенная личная жизнь, во-первых. И полная неспособность воспринимать любую информацию, кроме профессиональной, во-вторых. Тот небольшой участок памяти, в котором хранились личные, не связанные с работой воспоминания и навыки, был полон. Новая информация неизменно влекла вытеснение старой, об этом неоднократно предупреждал «ведущий» Антона гипнопрактик. Он же регулярно подчищал личную память, вымарывая из нее все, без чего человек может обойтись.
 
Надо что-то менять, навязчиво думал Антон, расхаживая по комнате. Я превратился в машину, в робота. Тогда, в школе, одноклассники завидовали мне — как же, единственный с подходящим для ядерщика объемом памяти. Будущая мировая известность, деньги без счета, социальная значимость. Про оборотную сторону медали никто не догадывался, и сам Антон в том числе. Он устало опустился на край кровати. Когда же в последний раз он видел бывших школьных приятелей? Десять лет назад, пятнадцать? Однажды позвонил Игорь, спрашивал… О чем он спрашивал, Антон не помнил.
 
Позвонить, пришла неожиданная мысль. Игорю, Славке, девочкам. Он даже не знает, как они, где и чем живут. Игорь, помнится, хотел стать химиком. Или это Стас хотел химиком, а Игорь… Проклятье, школьные воспоминания Антон просил сохранить. А они стерлись, как и многое, многое другое.
 
— Что, вообще ничего не помнишь? — Игорь Страхов ошеломленно заморгал. — И Лошадь не помнишь, ну, классную дуру нашу? Нет?
 
— Не помню.
 
— Да, старичок. — Игорь перестал моргать и скорбно покачал головой. — И Машу Савёлову не помнишь? Вы же целовались напропалую.
 
Антон покраснел. Имя он в памяти сохранил, остальное — нет. Маша, как же она выглядела, вроде бы с косичками, нет, с косичками была Женя. Или Инна, а Маша… Антон стиснул зубы, вот же проклятье…
 
— Помню Савёлову, — соврал он. — Говорил с ней недавно.
 
— Когда «недавно»?
 
— Ну… — Антон замялся, — может быть, год назад. Или даже полгода.
 
— Понятно. — Игорь встал и заходил по огромной Антоновой гостиной. — Маша умерла шесть лет назад, старик. Погибла — авария на венерианской орбитальной станции. Она там работала.
 
— Кем?! — ахнул Антон. Он внезапно вспомнил: Маша Савёлова, метр с кепкой и задорные карие глаза. Смотрела на него снизу вверх и вставала на цыпочки, когда целовалась. — Кем работала?
 
— Врачом, она всегда хотела. Вас же параллельно загружали, неужели не помнишь?
 
Антон отрицательно покачал головой. Он чувствовал себя отвратительно. Забыть первую любовь, до чего же он докатился. А ее, оказывается, уже нет в живых. Внезапно захотелось выпить. Ему было нельзя, спиртное гипнопрактик категорически запретил. Даже пиво: алкоголь мог оказаться губительным для памяти. Антон собрался и усилием воли желание подавил.
 
— А остальные? — глухо спросил он.
 
Игорь принялся рассказывать. Рассеянно барабаня пальцами по столу, Антон слушал о судьбах почти позабытых им людей. Генка Марголин стал экспертом на фондовой бирже. Стас Румянцев подался в маркшейдеры, сейчас ишачит где-то на астероидах. Женя Расторгуева пошла по гуманитарной линии, пишет исторические труды. И Петька Климаш — тоже по гуманитарной, стал профессиональным читателем.
 
— Как это читателем? — изумился Антон.
 
— Я когда узнал, тоже обалдел, — хохотнул Игорь. — Новая профессия, старичок. Мы с Петькой недавно встречались — шпарит наизусть цитатами откуда ни попадя. Говорит, что у него в памяти двести тысяч книг и то и дело новые подгружают. По индексам разложено, как в библиотеке. Поисковиками крутить не надо, звонишь Петьке, и он тебе выдает имя-отчество двоюродного дядюшки Анны Карениной.
 
Антон покивал. Кто такая Анна Каренина, он не помнил. А может, и не знал вовсе.
 
— А ты-то как? — спохватился он. — Ты сам кем работаешь?
 
Игорь махнул рукой.
 
— Я, старичок, можно сказать, летун.
 
— Летчик?
 
— Да нет же. Летун. Так в лохматые времена говорили о людях, ни на какой работе не задерживающихся. Что, не понимаешь? Я переучивался четыре раза, старик. Мне перегружали память.
 
Следующие полчаса Игорь, азартно жестикулируя, рассказывал, как ему индуцировали новые знания на место старых. Неизбежными при этом потерями памяти он пренебрегал. Снижением зарплат — тоже.
 
— Ты пойми, старик, неинтересно мне заниматься одним и тем же, — пояснял Игорь. — Ну, был химиком, пока не начало тошнить от формул. Потом кинооператором, помотался по Солнечной, наснимал документальщины. Надоело, как Сатурну кольца. Затем пару лет отирался на животноводческой ферме, ветеринаром. Обрыдло, сам понимаешь. Теперь вот методистом при школе. Как говорится, не знаешь сам, учи других, старичок.
 
Школьный приятель ушел, а Антон еще долго сидел, подперев руками подбородок и бездумно разглядывая макет межпланетного двигателя в одну сотую натуральной величины. Затем поднялся, подключился к сети. Нашел общую фотографию в школьных архивах, долго глядел на умостившуюся на правом фланге миниатюрную и кареглазую Машу Савёлову. Мучительно пытался вспомнить, но не вспоминалось ничего, кроме разрозненных, несвязных фрагментов.
 
Антон откинулся в кресле. По центру фотографии, разметав по плечам золотые локоны, улыбалась высокая, выше всех в классе… Антон выругался: он не помнил имени. Вгляделся в надпись под снимком — Виктория Литовская. Что-то такое было связано с ней, что-то нестандартное и важное. Антон, наморщив лоб, попытался припомнить, что именно, и не смог.
 
— Вика Литовская, — набрал он номер Игоря. — Ты не говорил о ней.
 
— Да, конечно. — Страхов откашлялся. — Вика… Неважная у нее ситуевина, старик. Скверная, прямо скажем, ситуевина. Ты, впрочем, мог бы позвонить ей, узнать.
 
— О чем узнать-то? — взмолился Антон.
 
— Ах, да, ты же не помнишь ни черта. Вика… в общем, она оказалась невнушаемой.
 
Сконструированный в середине двадцать первого века гипноиндуктор вывел научно-технический прогресс на новый виток. Нужда тратить лучшие годы на учебу отпала. Знания, накопленные человечеством, оказались доступны сразу — после гипнозагрузки базового пакета информации. За несколько последующих лет новоиспеченный специалист набирал производственные навыки и становился профессионалом.
 
Темпы развития технологий увеличились экспоненциально. На заводах, в полях, у конвейеров работников заменили роботы. На Земле наступил век высоких технологий, и человечество рванулось за ее пределы — в космос.
 
Наиважнейшим индивидуальным качеством неожиданно стал объем памяти. Знания, необходимые для овладения сложнейшими специальностями, занимали память целиком, без остатка. Нейробиология, теоретическая математика и ядерная физика оказались доступны лишь немногим. Зато инженером, адвокатом, врачом мог без особых усилий стать каждый. А вернее — почти каждый: часть человечества, малая его толика, оказалась невосприимчивой к любому, даже самому сильному гипнотическому воздействию. Невнушаемость, свойство некогда незначительное, стало вдруг сродни неполноценности.
 
— Не думала, что ты вообще помнишь о моем существовании. — Вика Литовская была на голову выше Антона, ему приходилось смотреть на нее снизу вверх.
 
— Я и не помнил, — признался Антон. — У меня беда с памятью, профессиональный склероз. Иногда забываю, где лежит зубная щетка. Иногда — что она есть.
 
Они медленно брели по парковой аллее. Антон взял отпуск — впервые за последние десять лет. Поначалу он сам толком не знал, зачем позвонил бывшей однокласснице и попросил о встрече. Потом понял: он подсознательно искал человека под стать себе. Не такого, как все, исключение из общих правил. Они с Викой оба были исключениями. Только по разные стороны этих правил.
 
— Что тебе от меня надо?
 
Антон сбился с ноги. Он не знал, как ответить.
 
— Присядем? — предложил он, кивнув на парковую скамейку. — Я хочу… хотел бы рассказать о себе.
 
— Мне? Зачем?
 
— Возможно… Знаешь, возможно, мне нужен человек, способный меня понять.
 
— Боже, какая чушь. — Вика закусила губу, затем двинулась к скамейке, уселась. — Элитному интеллектуалу понадобился слушатель-изгой. Это примерно как если бы римский император принялся жаловаться на жизнь рабу в каменоломне. Ладно, рассказывай.
 
Антон принялся рассказывать. Сбивчиво и торопливо. О том, что работает по шестнадцать часов в сутки. Что нет друзей, нет девушки, никого нет. И увлечений тоже нет, никаких. Что непрактичен, рассеян и житейски чудаковат. Что…
 
Он рассказывал и чувствовал, что говорит не то и не так. Не подбирались нужные, убедительные слова. Забытые слова, стертые. Антон замолчал.
 
— Ну-ну, дальше, — подбодрила Вика.
 
— Недавно я понял, что больше не человек, — выпалил Антон. — Я — машина. Очень умная, очень компетентная в своей области машина. Способная ставить опыты, анализировать и находить решения. И не способная ни на что другое. Я ведь, по сути, ничего не знаю вообще. Я словно в… — он щелкнул пальцами, не в силах подобрать слово, — в обмотке, в замотке, в…
 
— В коконе, — подсказала Вика.
 
— Да, именно. Внутри кокона мне хорошо и спокойно. Снаружи… Я попросту не знаю и не понимаю, что творится снаружи. Я ничего не читаю, не смотрю, не слушаю музыку, не путешествую. Фактически — не живу.
 
— А жениться тебе в голову не приходило? Завести детей.
 
— Приходило, — криво усмехнулся Антон. — Только мне ведь нельзя. До сорока пяти или, возможно, до пятидесяти, пока не началось старение и память еще способна удерживать знания. Семья, дети — это лишняя информация, большого объема, она вытеснит другую, необходимую для работы, станет превалирующей, она…
 
— Кошмар. — Вика ошеломленно потрясла головой. — Если ты не утрируешь — это кошмар. Я и подумать не могла, что у твоих орденов и медалей такая оборотная сторона. Я сочувствую тебе. Правда. Получается, что я, выброшенный, по сути, из жизни человек, профнепригодный, прозябающий на государственное пособие, нищий, живу намного содержательнее и интереснее, чем ты.
 
— Ох. — Антон почувствовал, что краснеет. — Я ведь даже не спросил, как ты живешь.
 
Вика невесело усмехнулась.
 
— Тебе это ни к чему. К тому же лишняя информация. В двух словах — живу с мамой, в безденежье, экономим на всем. Раньше играла в баскетбол, не поднялась выше второй лиги. А больше я ни на что не пригодна — с тем, что я могла бы делать, роботы справляются лучше. Кстати, — Вика вновь усмехнулась, — мне тоже нельзя замуж, или, точнее, не рекомендуется. Слишком большой шанс, что дети окажутся такими же, как я. Ладно, поговорили. Пойдем? Мне пора уже, мама ждет.
 
— Постой. — Антон мучительно пытался собрать воедино разрозненные, норовящие ускользнуть мысли. — У меня есть идея. Вернее, предложение. Что если я… мы… мы с тобой…
 
— Не продолжай. — Вика хмыкнула. — Что если нам переспать, ты хотел сказать. Я против.
 
— Да нет же. Почему обязательно переспать? Я хотел…
 
— Прости. — Вика потупилась. — Я стала чересчур циничной. Знаешь, когда ты никому не нужна, поневоле станешь. Что ты хотел предложить?
 
Антон заставил себя собраться. Ему казалось, что от его слов будет зависеть что-то очень важное, наиважнейшее. Он сам не понимал почему.
 
— Я хочу предложить тебе работу, — пришли наконец слова. — Мне нужен помощник, ассистент. Есть такое старинное слово, не могу вспомнить. Нужна…
 
— Секретарша? — удивленно помогла Вика.
 
— Точно, — улыбнулся Антон. — Я хочу переквалифицироваться. Заменить память. Я не знаю, кем хочу стать, понимаешь? Я ничего не знаю, кроме своей физики и сопряженных профессий. Но я не хочу. Не желаю больше жить в коконе. Мне нужна информация. И… да попросту нужен добрый советчик. Человек, с которым можно это все обсудить. Я стану платить тебе сколько скажешь. Жить можешь у меня. До тех пор, пока… в общем, пока тебе не надоест. Да — спать вместе не обязательно. Ты согласна?
 
Сначала в пентхаузе на шестидесятом этаже элитного небоскреба появилась мебель. Вслед за ней — пищевой процессор последней модели, с меню в десять тысяч блюд. Комплект спортивных тренажеров, теннисный стол и баскетбольная стойка с корзиной. А также появилась кадка с декоративной пальмой, бамбуковая галерейка и цветы во множестве, так что квартира, по словам Антона, стала походить на ботанический сад.
 
Два месяца Вика провела в сети, кропотливо собирая и систематизируя информацию.
 
— Специалист справился бы за пару часов, — сказала она, положив перед Антоном итоговую распечатку. — Иногда я чувствовала себя так, словно у тебя ворую.
 
— А проституткой больше не чувствовала? — подначил Антон.
 
— Извини, нет, — парировала Вика. — Из древних руководств я выяснила, что в обязанности секретарши входит спать с боссом.
 
— А там не написано, что секретарша должна быть при этом выше босса на голову? В буквальном смысле причем.
 
— Только что должна быть на порядок умнее. Как видишь, с этой стороны у нас все в порядке.
 
Оба расхохотались, и Антон приступил к изучению распечатки.
 
Выяснилось, что спрос на технические профессии на Земле упал. Физики-ядерщики все еще требовались отчаянно, так же как математики и нейробиологи. Однако прикладные профессии в чести были большей частью во внеземелье. В то же время востребованными оказались специальности, о которых Антон доселе и не слыхал.
 
— Ценитель живописи, хмм, — вслух считывал он информацию. — Чтец-декламатор, меломан, массовик-затейник, конферансье, тамада. Что это такое? Я попросту не знаю значений этих слов.
 
Вика терпеливо принялась объяснять. За последние полтораста лет, говорила она неторопливо, технический прогресс вытеснил и подавил развитие гуманитарное, и теперь спохватившийся социум старался упущение наверстать.
 
— Деньги не бог весть какие. Взять, скажем, тамаду. От него требуется, — Вика справилась с приложением к итоговой выборке, — знание двадцати тысяч анекдотов и тостов. Немного, в общем-то. Умение доминировать в группе. Навыки определять и строить настроенческие кривые. Что тут еще — поведенческие особенности социума, умение гасить острые ситуации, чуткость. Как тебе?
Антон помялся, почесал в затылке. Выслушал об особенностях профессий журналиста, методиста-литературоведа, музыкального критика.
 
— Знаешь что, — сказал он. — Игорь говорил, что Петька Климаш… Помнишь Петьку? Он стал… черт, забыл, кем же он стал.
 
— Профессиональным читателем, — помогла Вика. — Прекрасная профессия, мне кажется.
 
— Точно. Давай позовем его в гости. Я бы его поспрашивал. Закажем этой штуковине, — Антон кивнул на пищевой процессор, — что-нибудь особенное.
 
— И как ты меня представишь? Так и скажешь — многопрофильная секретарша?
 
Антон вновь почесал в затылке.
 
— Можно как любовницу, — сказал он и, когда Вика скривилась, поспешно добавил: — Или, если хочешь, как сожительницу. Прости, я не улавливаю нюансов. Это нехорошие слова, да?
 
Вика усмехнулась невесело.
 
— Вульгарные, — пояснила она. — Лучше уж скажи «домработница».
Петька Климаш обзавелся вздыбленной шевелюрой, жидкой метлообразной бороденкой и фигурно закрученными усами.
 
— Кустисто живете, бояре, — похвалил он, осмотрев квартиру. — Хоромы, однако, мать-перемать.
 
Следующие два часа Петька не закрывал рта. Речь его, жуткую помесь архаизмов, неологизмов и нецензурщины, Антон воспринимал с немалым трудом.
 
— Карие глаза — песок, осень, волчья степь, охота, скачка вся на волосок от паденья и полета, — вещал Петька. — Это Кип­линг, многомудрые паны, не хрен собачачий. Не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе, — а это, человекооб­разные, Хемингуэй, типа эпиграф, двадцатый век, блямбой буду. Стилистика какова, а? Охренительная стилистика, гос­пода карбонарии.
 
— Петя, — встряла Вика, прервав длиннющую цитату из Макиавелли. — А как же новая литература, современная? Ты новые романы читаешь?
 
— Что значит «читаешь»? — возмутился Петька. — Кто сейчас вообще читает, козу твою поперек. Раз в месяц подгружают, само собой. Меркурианская ночь обожгла задубелые босые пятки. Это Сидоров, из новых, не слыхали? Тот еще небесный муравьед. Чушь, между нами говоря, пишет гунявую и ересь. А вот еще Апанасенко…
 
— Постой, Петя. — Антон решительно вскинул ладонь. — А кому все это надо? Вот ты читатель, для кого ты читаешь? Вернее, для кого тебе подгружают литературу? Кто ее пишет?
 
— Ну ты, гуманоид, даешь, — изумился Петька. — Как это, еж твою, кто? Борзописцы пишут. Рифмоплеты. Которые больше ни хрена не умеют. И музыку такие же сочиняют. И картины малюют. Всё они. Ну, эти, невосприимчивые. — Петька кивнул на Вику. — Как она. Или еще придурки, которые отказались.
 
— Какие придурки? От чего отказались?
 
— Как от чего? От гипноиндукции, мать ее в тау кита.
 
— Талант, — говорила Вика устало. — Чтобы творить, нужен талант. Никакой гипноиндукцией ты его не заменишь. Убить — запросто, заменить — никогда. Чтобы писать, рисовать, лепить, нужен талант. Не благоприобретенный — врожденный и отточенный тяжелым, кропотливым трудом. Чтобы стать литератором, надо прежде всего читать. Не как Петька: он знает литературу, но не понимает ее. Надо слышать, чувствовать слово, наслаждаться им, вбирать в себя гармонию языка. То же относится и к музыке, скульптуре, театру. Их не знать надо, а чувствовать — жить с этим в душе, носить в себе, страдать. Вот тогда только…
 
— Другими словами, — нахмурился Антон, — об искусстве можно забыть? Это не для меня?
 
— Увы. Это для таких, как я. Но не для всех, лишь для малой толики. С появлением гипноиндукции человечество фактически раскололось на две расы. Избранные есть в обеих. В своей расе ты — избранный. Я в своей — нет.
 
— Что же мне делать?
 
Вика подсела к Антону, заглянула ему в глаза.
 
— Ты нанял меня, чтобы поменять свою жизнь, — сказала она. — Мы прожили вместе полгода. Ты все еще хочешь менять?
 
Антон замялся. За эти полгода они с Викой говорили исключительно о его будущей жизни. Перебирали профессии, искали варианты, рассуждали о том, что Антон будет делать, став экономистом, океанологом, рекламщиком, астрономом. И ни разу не говорили о них обоих.
 
— Вика, если я поменяюсь, — спросил Антон осторожно, — ты останешься со мной? В каком угодно качестве.
 
Вика помедлила.
 
— Я все ждала, когда ты это спросишь, — сказала она тихо.
 
— Что ж, я спросил.
 
— Лучше поздно, чем никогда. Нет, Антон, не останусь. За то время, что мы с тобой были вдвоем, я поняла одну вещь. Ты — на своем месте. И должен на нем оставаться и нести свой крест. Поменяться для тебя было бы сродни суициду. Таких, как ты, единицы. И, я думаю, большинство из вас однажды или многажды хотели удрать.
 
— Удрать? — растерянно переспросил Антон.
 
— Да, удрать. Сбежать, драпануть, смыться, называй как хочешь. Стать такими, как все, сбросить тяжкий, постылый груз. К счастью, они одумались. Когда поняли, что их уникальность, их необыкновенно большая, изощренная память — не награда и не наказание. Она попросту их долг, тот, что надлежит исполнять.
 
— Погоди. — Антон утер внезапно пробивший лоб пот. — Ты останешься со мной, если я ничего менять не буду?
 
— Я много думала об этом, — проговорила Вика медленно. — Уговаривала себя, что нужна тебе, что ты привык, что без меня тебе будет плохо. Не уговорила. Останься я, какое-то время мы могли бы сосуществовать. Но не более. Прости меня, вечером я уеду.
 
Антон с Викой, держась за руки, стояли перед входом в Колизей. Антон помнил это название, зубрил его со вчерашнего дня, едва самолет приземлился в аэропорту Леонардо. Как называются соборы, фонтаны, холмы, которые они посетили до Колизея, Антон забыл.
 
В Лувре Антон с Викой провели целый день. Обходили одну за другой картинные галереи, надолго задерживаясь перед полотнами мастеров. Прилетели они в Париж из Рима или наоборот, Антон не помнил.
 
На премьере чеховской «Чайки» в Большом драматическом было не протолкнуться. Антон с Викой сидели в первом ряду.
 
Егерь зарядил двустволку, протянул Вике, они заговорили про утиную охоту. В камуфляжке Вика выглядела потрясающе. Потом жгли костер, егерь наловил рыбы, сварил уху. Закусывали тушенкой прямо из банок.
 
Вода в Ницце была и в самом деле лазурная. Вика с разбегу нырнула, окатив Антона фонтаном брызг. Он прыгнул за ней вслед.
 
Байдарка…
 
Звон будильника вырвал Антона из сна. Он вскинулся на постели, секунд пять мучительно пытался остановить Вику, удержать. Потом, когда она растаяла в утренних сумерках, поднялся и попытался удержать хотя бы слова. Колизей, Ницца, БДТ… Слова ускользали, истончались, удирали за Викой вслед.
 
Антон тряхнул головой. В девять часов симпозиум по антигравитационным устройствам. Это он помнил прекрасно. Симпозиум важный, от его результатов зависит направление работы на ближайшие месяцы. Антон поспешно принялся одеваться.
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    7.03.2016 17:11 Владимир Цивин
    Разбередить боль по прекрасному

    Случайно, на ноже карманном,
    Найди пылинку дальних стран,
    И мир опять предстанет странным,
    Закутанным в цветной туман.
    А.А. Блок

    Пусть вдруг, нежно-прекрасные розы,
    что куда-то в трамвае, везли в целлофане,-
    посреди окружающей прозы,
    оказались беззащитны, как будто в бане,-
    да дня деяния для, веря лишь в лучи,
    ведь чтит здесь гимны огня, вечность и в ночи.

    Корсет несвободы, да по воле тоску,
    не так уж и много, коли надо певцу,-
    то всеми нюансами, оттенков ласки,
    то трепетными роптаниями с утра,-
    струятся искрами, вокруг нас краски,
    знамений, смыслов и слов естества.

    На разных языках, разными словами,
    изображена вокруг загадка красоты,-
    завороженными чудными мечтами,
    и ждут, и жгут художника ее черты.
    Так в океане безликого, до мыслей пока что и слов,-
    здесь проплывало же когда-то, проглядывая из оков.

    Творенье великое, еще грядущих пускай веков,-
    человеческим ликом, вдруг в очертаниях облаков.
    Всеобщую подтверждая вторичность,
    метафоричность в природе вещей,-
    не в том ли, и величие личности,
    что может мир весь, отразиться в ней?

    Недаром, как Икара и Дедала, людей всегда манила высота,-
    недалека когда от идеала, корысти неподвластна красота!
    Лишь гармонией поверив Кумира,
    поверим, обретая вдруг простоту,-
    что Бог истинный этого мира,
    Поэт, высокую творящий красоту!

    Традиционным не зря, здесь обрядом,-
    всегда добра ведь и зла, драмы рядом.
    Искушая чертовщиною вычурной разум,
    так в сумраке холодеет, улыбаясь, луна,-
    чтобы фраза музыкою стала не сразу,
    как в кружевцах лужиц, купающиеся купола.

    Витиеватой вьется строкою,
    так мысль сквозь сплетенья теней,-
    чтобы понять вдруг что-то такое, что и света и тьмы святей.
    Да хрупки ходы вдохновенья, души сквозь вселенскую мглу,-
    недолго здесь длиться мгновеньям,
    подвластным сердцу и уму.

    Но пусть поэты случаются, лишь коль кем-то замечаются,-
    как ни старайся кто, всё зря, украсть красу вещей нельзя.
    Спор, смотрящих на мир со своих высот,-
    тут с тоскою и грустью порой красот,
    и, наоборот, красующихся пустот,-
    только культура одна разберет.

    А коль и нетленная природа, черпает свои силы там,
    где лишь ею данная свобода, приводит к всходам и плодам,-
    нам обиды бы все забыть,
    не заботясь о судьбе по напрасному,-
    бденье бренное разбудить,
    разбередить боль по прекрасному!
62 «Русский пионер» №62
(Март ‘2016 — Март 2016)
Тема: Грядущее
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое