Классный журнал

Сергей Петров Сергей
Петров

Приход в себя

25 февраля 2016 09:20
Мы знаем про Сергея Петрова все: он работал следователем, был радиоведущим. Но теперь мы знаем про Петрова еще больше: наш автор не считает одиночество пороком. И даже больше: одиночество — это лекарство. От несчастий, напастей, ненужных дружб и неправильной любви. И, как ни парадоксально, от одиночества.
Глядя на себя со стороны, изнутри в себя глядя, я убеждаюсь, что судьба моя пронизана одиночеством.
 
Посудите сами. Имя — Сергей. Сергей — это Серый. Серый — волк. Мое тамбовское происхождение данное обстоятельство усугубляет. А если волк, значит, одинокий. Все сходится.
 
Я не боюсь одиночества. Это естественное и прекрасное состояние. Одиночество для меня — свобода. Самая настоящая свобода, когда тебе никто не выносит мозг, когда ты можешь делать все, что хочешь, вокруг тишина, и именно в этой тишине в голову приходят интересные, а подчас даже умные мысли.
 
— Ну как это так? — говорит один мой знакомый. — Мне уже за сорок, а я до сих пор один! Скоро пятьдесят, старость не за горами, а я холост!
 
— Наслаждайся, — советую, — жизнью. Делай что хочешь! Приглашай домой девочек, встречайся с друзьями, медитируй, молись, вырезай по дереву, штудируй «Капитал»!
 
— Но ведь я буду одинок! Это же так страшно, пятьдесят лет, а ты…
 
И еще что-то о грядущем сумасшест­вии и стакане воды, который некому ему будет подать, лежащему на ветхой кровати, одинокому, старому. В пыли все кругом, занавески на окнах нестиранные, лампочка еле горит под потолком.
 
Да наплевать! Одиночество в классическом его понимании неопасно, ибо его не бывает, даже если ты холост навеки. Друзья рано или поздно проявятся, родственники. Ну а если они вдруг не проявляются, значит, ты им не нужен. Временно не нужен, пока. И нет драмы в таком одиночестве.
 
Драматическое одиночество, оно совсем другое. Это когда коллектив, ты часть этого коллектива, но при этом безгранично одинок, ибо чужд им всем. На первый взгляд не так уж и страшно. Обычное дело — новичок в классе или первый раз на первой работе. Ничего же, верно? Притрешься!
 
Конечно же, притрешься. Я регулярно этим занимался, притирался, будто нет на свете занятия интереснее.
 
Притирки начались с первого рабочего дня, когда я поступил на службу следователем и сразу же был брошен в бой.
 
Бой — это суточное дежурство. Фактически ты один в этом уголовно-правовом пространстве. Ты оперативно оцениваешь обстановку и принимаешь решение. И правильность принятого решения зависит исключительно от тебя, и ты, если что, крайний.
 
Участковые притащили двух воров. Молодого, неоперившегося, и старого, с шестью «ходками» за плечами. Они «обнесли» квартиру невинной тетушки, но успели «скинуть» похищенное. С «пальчиками» тоже непонятно: сняли эксперты какие-то отпечатки, но чьи они, знает пока только Бог. Земной ответ на этот вопрос последует спустя сутки, не раньше будет готово заключение эксперта, а для того, чтобы «закрыть» хоть одного из них, нужны все же основания. Упорхнет этот «старый», «молодой» — тем паче, сговорятся и придумают такую версию, которую никто никогда не опровергнет.
 
Начинаю с «молодого». Приемчик «скажешь правду — отпущу» не срабатывает.
 
— Вы его сначала допросите, — просит он, трепеща как лист на ветру, — а я пока подумаю.
 
Свежи еще познания о криминалистической тактике в голове, я понимаю: путь, который мне предлагается, к нужному результату не приведет. И меня спасает способность к творчеству.
 
Беру протокол допроса, перевоплощаюсь в «старого» и излагаю показания от его имени:
 
«Я — ранее неоднократно судимый человек. Я осознал свои ошибки и решил не заниматься больше преступной деятельностью. Но вчера ко мне пришел мой знакомый — Коля — и предложил совершить квартирную кражу. Я сказал ему, что красть грешно, что это морально низкий поступок, но он требовал, угрожал мне убийством, и я, испугавшись, согласился…»
 
Вывожу из камеры нерешительного молодого Колю.
 
— Ты хотел, чтобы я допросил его? Читай.
 
И бросаю протокол на стол.
 
Коля шевелит губами, хватается за голову.
 
— Вот сука! Не так же все было! Пишите, товарищ следователь!
 
Дает полный «расклад» Коля, указывает, кому вещи продали. Записываю все досконально, вымышленный протокол летит в мусорную корзину, оформляю Коле подписку о невыезде, а «старый» отправляется в казенный дом с решетками.
 
Отпечатки совпали, вещи найдены, дело сделано. Чем я вам не свой?
 
Но нет. Ты еще в коллектив должен влиться. А куда тут вливаться, когда сосед твой по кабинету «блатняк» слушает, а внутренний мир твой соткан из Тhe Beatles и Pink Floyd?
 
Как это так, думаю? Оплот борьбы с преступностью, а в кабинете весь день — «Человек в телогрейке…», «Оглянулся зыкан. Паря, ты не шути!»?
 
И вспоминаешь слова интеллигентного преподавателя, что менты и уголовники — люди одинаковые, просто волею судьбы разбросаны они по разные стороны баррикад. И понимаешь. И принимаешь. И притираешься. Вливаешься. Водка, она уравнивает, сближает. Выпил, пару анекдотов рассказал — вроде уже свой.
 
Но вот какая штука получается. Двадцать лет в этой системе, лезешь по карьерной лестнице и осознаешь, что притираться и становиться своим все сложнее. Почему? Да потому, что не хочется им становиться, надоело потому что.
 
...Поменяв одну семью на другую, очутившись в сердце Северного Урала, заполучив бюрократическую должность в очередном «органе», я осознал со всей отчетливостью, что это такое — одиночество в толпе. Спустя двадцать лет, получается, осознал.
 
— Мы сработаемся, Сергей Павлович, — хитро прищурившись, молвил мне новый начальник.
 
И я понял, что не сработаюсь с ними никогда.
 
Они говорят о своей работе как о чем-то сверхъестественном. Здесь не нужно раскрывать преступлений, здесь просто пишутся бумажки, одна нелепее другой. Но чем меньше от работы толку, тем она важнее. В том смысле, что позиционируется таковой.
 
Крепко сбитый коллективчик, со своими интересами, на обед — толпой, с работы — толпой. Складывалось впечатление, что они и живут все вместе, в съемной квартире, в лучших, так сказать, таджикских традициях.
 
А еще — шипение, сплошное змеиное шипение вокруг. «Москвич…», «Как он у нас появился?», «Кто его привел?» Ты сидишь в одном кабинете с ними и чувствуешь, как их твое присутствие напрягает. Беседуют шепотом; когда необходимо обсудить нечто серьезное (а такая необходимость возникает по семьдесят раз на дню), раздается стук в стену. Это стучит начальник. Мои сокамерники поднимаются и покидают камеру. А ты остаешься один. И в этот момент можно вздохнуть облегченно. Но пауза длится недолго. Они возвращаются.
 
Потом заканчивается рабочий день, и ты идешь в ту самую вторую семью, с которой просчитался еще круче, чем с работой. Ты приходишь туда, растекаешься в фальшивой улыбке, вынужденно поддерживаешь разговоры, содержание которых не то чтобы забываешь, а попросту не осознаешь. Ты проявляешь чудеса дипломатии и артистизма, а спасение свое находишь в телевизионном ящике. Смотришь все новости, политические ток-шоу, такие фильмы, которые раньше не смотрел бы под самой страшной пыткой.
 
— У тебя скоро голова квадратной станет, — говорят тебе.
 
А ты пялишься и пялишься, растворяясь в экране, вытесняя одиночеством личным одиночество в семье.
 
Терпи, притирайся. Штирлиц вон двадцать лет терпел, и ничего…
 
Но чур меня, чур! Я будто пробуждаюсь ото сна и констатирую, что уже месяца три как не на Урале. Я здесь, в Москве, где и положено мне быть. Плохой, скажете, из меня получился Штирлиц? Да нет, нормальный. Просто мои двадцать лет, они уже прошли.
 
Мое одиночество — это способ прийти в себя. Целебное лекарство, упившись которым я встречу ту, с которой уже не расстанусь.

Колонка Сергея Петрова опубликована в журнале "Русский пионер" №61. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    25.02.2016 10:43 Владимир Цивин
    Не вечны стеченья ненастий

    Сюда принесла я блаженную память
    Последней невстречи с тобой –
    Холодное, чистое, легкое пламя
    Победы моей над судьбой.
    А.А. Ахматова

    Стал тревожен коли наряд, листвы вокруг, как и лиры,-
    значит снова тепла закат, стал смыслом этого мира.
    Да разве где-то еще вы встречали,
    словно переливчатость колоколов,-
    вдруг в задушевности чувств и печалей,
    столько грустной прелести полутонов?

    Пока печалью теплой полна, по холодной чистоте холеной,-
    так по утрам серебрится трава,
    чуть туманя блеск свой зеленый.
    Всё ярче беспечной печали печать, желтым огнем за окном,-
    лишь так бы терять, чтоб опять обретать,
    однажды весенним днем!

    Денечек солнечный еще не сник, тишь, ни облачка на закате,-
    да в лучшие чувства уже проник, холод осени вдруг некстати.
    Но не вечен ведь холод, так же как и тепло,-
    коль извечно, лишь их обращенье одно.
    Нам понять ведь в болях былей бы, с всею силой прозренья,-
    что часто то, что кажется гибелью, есть всего лишь движенье.

    Не так ли в сем мире, смирились давно,-
    друг с другом, увы, добро и зло?
    И притом, что вокруг одиночеств не счесть,
    ведь всему же в природе созвучие есть,-
    так взором витаем в пространстве лазоревом,
    и в поле, и в небе, как будто бы в море мы.

    И не зря ж несет, стелясь с беспечностью,
    одаренности лишь одной, нас чрез творчество,
    что сквозь отечество, осененности вышиной,-
    одиночество, что чувство вечности, в осязаемости земной.
    Когда безжалостною желтизною, замутит осень всем мозги,-
    тем, у кого же вечность за душою, удастся ведь себя спасти.

    Дождей когда зарядит череда,
    никак неделями, что не проходит,-
    нетерпеливо ждя средь них окна,
    мы, может, лучшие часы проводим.
    Мечты о счастье, ожиданье, ни лучше ль счастья самого,-
    ни тем ли живо мирозданье, вдали от солнца своего?

    Не случайно же не в мести, ведь жива любовь, а в чести,-
    что себе самому, коль месть любимому.
    За ту интригу втридорога, не платить чтоб днесь,-
    любимого вдруг за недруга, не дай Бог нам счесть.
    Ведь участь у части, остаться ничьей,-
    а счастье лишь с частью, совпасть тут своей.

    Да забывается порою, из какого сора,
    произрастает счастье всякий раз,-
    лишь, скоро, уклониться стоит, вдруг от глупой ссоры,
    не требуя всё сразу и сейчас.
    Но так уж этот мир устроен, что счастья тут лишь тот достоин,-
    кто за него идет на бой, нередко и с самим собой.

    Как вертится за высью высь, всё увлекая за собою,
    как мысль цепляется за мысль, оказываясь вдруг судьбою,-
    так чувству к чуду отнестись, тропою торопясь земною.
    Где честность не встретит препятствий,
    где совести дух не предаст, не вечны стеченья ненастий,-
    и счастье лишь ждет здесь свой час.
61 «Русский пионер» №61
(Февраль ‘2016 — Февраль 2016)
Тема: Одиночество
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям