Классный журнал

Диана Арбенина Диана
Арбенина

Заприте меня

12 февраля 2016 10:45
Музыкант и поэт Диана Арбенина пишет, конечно, про себя и, как всегда, такую правду, какую читать трудно и не прочитать невозможно. Но на этот раз все оказывается сложнее. И вся сложность — в последней строчке. Не читайте ее, пожалуйста, раньше времени.
я — капсула. мне необходимо сохранять целостность, иначе стенки растворятся в суете, и участь моя — что финал таблетки в прямой кишке. навылет, блин, в открытый космос.
 
поэтому я решила больше не покупать джинсы. носить то несметное одинаковое количество, что когда-то зачем-то купила.
 
также я решила вообще не покупать новую одежду.
 
много еды мне тоже не надо. все летит в помойное ведро, начиная от каши утром, заканчивая сырами, творожками, рыбами и тушками животных.
 
нового дома и квартиры мне тоже не надо.
 
не хочу заводить собаку. боюсь, что выть на луну мы будем дуэтом.
 
ездить тоже никуда не буду. если буду, то редко. и не денег жалко, а просто влом. все влом.
 
ходить по парижу влом. лететь в аргентину влом. плавать в карибском влом. влом все. включая стену плача. к ней прижиматься тоже влом.
 
я — капсула. я постоянно чувствую экспансию извне. мне страшно, что меня порвет внешняя сила. растащит на молекулы тряпок, самолетов, дел, городов, стран, непрочитанных книг, недосмотренных фильмов, чужих языков и странных встреч.
 
я как-то перестала понимать, где я, а главное — зачем.
 
как та элли из изумрудного города, я сижу на полу своего маленького трейлера, обнимаю руками коленки и трясусь от страха, слушая, как трещат его стены под натиском какого-то дебильного незримого урагана.
 
меня разрушает все. включая молекулы воздуха. я чувствую их ядом в организме.
 
и каждый вдох провоцирует мощный поток смертельной дозы разрушения.
 
пожалуйста, заприте меня дома. обеспечьте меня запасом воды, хлеба, консервов и горького, как твои поцелуи, шоколада. книги у меня есть. чернила тоже. бумаги много. музыки не счесть.
 
пожалуйста, заприте меня дома.
 
я лягу на пол и первые 5 лет буду спать. просто спать. у меня получится не сразу. первый год я, безусловно, буду мучиться, вспоминая бессмысленную ахинею, в которой болталась 40 лет. и видения пустопорожнего существования будут выгрызать мне мозг. к 3-му году я наконец пойму, что мучиться глупо: что сделано, то сделано, — и усну.
 
выспавшись, я подойду к зеркалу и стану разглядывать себя. ладони, грудь, ноги, лицо, шею. внимательно, но без одинаковых ежеутренних к себе претензий. я просто буду смотреть на себя, и кто знает, может, смирюсь с оболочкой, которую подарил мне господь бог. идиотские мысли укоротить нос и похудеть наконец перестанут дятлом долбить мозжечок, и я в лучшем смысле обезличу свой пол, приняв его как он есть. я возьму ножницы и срежу волосы, которые успеют нарасти на моем черепе, и пару месяцев буду гладить свой шершавый освободившийся от прошлого скальп. я включу воду и года два буду плавать и погружаться на дно. не исключено, что я научусь дышать под водой. все к тому предпосылки я имею. я в буквальном смысле растворюсь в воде и навсегда утрачу все свои запахи.
 
потом я буду пить воду. не торопясь. со вкусом. глоток в глотке. глоток за глотком. не как пила до этого. не на манер американского туриста, попавшего в россию и пластмасса впаяна в боковой карман рюкзака «санфли», не на манер чувихи с татуировкой ЗОЖ на лбу. а честно и от всей души. имея причиной всего лишь одну и единственную в своей изначальности — жажду, товарищи, жажду, а не гнилые трубы санузлов.
 
напившись, я начну думать. я привалю себя к батарее и буду думать.
 
я очень люблю думать, но в той, оставленной за дверью, жизни у меня не было времени на это, казалось бы, необходимое хомо сапиенс действие.
 
я успевала все: петь, рожать, смеяться, плакать, стрелять, прятаться, ходить (редко, правда, ходить — все больше бегать), бросать, влюб­лять, есть, спать, работать, долбаться, ездить и так далее. я успела спустить в помойку огромное количество бездарно проведенных вечеров в кафе, в ресторанах, в телефонах, в машинах, в метро, в постелях с громадным количеством случайных людей.
 
думала я редко. соображала — это да!! и принимала решения — это тоже да!! и эти, замечу, фундаментально молниеносные решения вели меня, замечу, к очередному фундаментально бессмысленному реестру занятий.
 
удивительно: за 40 лет я, пожалуй, больше себя так никого и не полюбила. а себя я не люблю вообще. парадоксально как-то звучит, но я именно так чувствую все это.
 
думать я буду долго. скорее всего, меня затянет лет на 12.
 
надумавшись, я поем. немного. наесться я уже успела. и процесс этот меня стал раздражать так, как артема каша, которую я ему варю с упорством барана, а он с упорством барана ее не ест. квиты. 1:1.
 
поем, чтобы начать читать.
 
я прочитаю все, что уже прочитала за свою жизнь. но раз в 5 медленней и не пропуская сцены войны у толстого в романе. я из желания, а не потому, что было круто и модно, прочитаю «улисса» и наконец пойму, что к чему, и, разумеется, захочу прочитать «дублинцев». цвейга, драйзера и голсуорси я, разумеется, перечитывать не буду; пожалуй, достоевского тоже. а вот «вселенную стивена хокинга» точно прочитаю. я вспомню все стихотворения, которые знала когда-то наизусть, включая «бородино», «онегина», ходасевича, маяковского, хлебникова, возможно, даже «цепану» гомера и каких-нибудь не слишком эксцентричных французов, хотя они эксцентрики поголовно. «божественную комедию» я выучу наконец наизусть. бродским я закушу. нет, закушу я борхесом: мне всегда хотелось жить в саду расходящихся тропок.
 
я прочитаю все новое, все нечитанное, все купленное и пыльное, сваленное в углах моих комнат. новые имена я буду запоминать кропотливо и не торопясь: это будут последние новые книги в моей жизни.
 
журналы откопаю на чердаке и прочитаю тоже.
 
на все это уйдет лет 9–10.
 
десять лет пролетят как день. слишком сильно я люблю читать и слишком давно этого не делала.
 
лет семь после чтения я буду издавать звуки. скорее всего, буду читать вслух нараспев. наверное, свое. и наверняка новое. написанное в момент извлечения звука. песня это будет или декламация, не известно и не важно. все равно никто не услышит, а самому автору не дано понять, что он написал, и уж тем более классифицировать извлеченное из себя. я пока не уверена, что не включу диктофон и не стану записывать себя — слишком сильна привычка фиксации. очень буду рада, если забуду наконец про запись. это будет означать, что мне практически удалось извлечь свое сознание из тюрьмы рефлексии.
 
потом я замолчу. после пения я очень устану и замолчу. надолго. на 9 лет. 9 долгих прекрасных лет я буду отдыхать от себя. я буду прощаться со своим голосом и энергией, которую он рождает. я буду прощаться со своим именем и своим детством, которое наконец опять начнет доверять мне. буду прощаться со своими обидами и радостями, болью и несовершенством.
 
с каждым годом немота будет одевать меня в себя, как кора одевает дерево, заполняя соком силы каждую его клетку.
 
с каждым годом, проведенным в абсолютном глухом молчании, свет, живущий во мне, будет оживать, набирать яркость, разгораться с новой силой и заполнять каждую мою клетку, чтобы уже не погаснуть никогда.
 
в конце этого процесса я опять поплаваю под водой и уберу все волосы с черепа.
 
к концу 9-го года я начну улыбаться.
 
последние 5 лет своей жизни я буду печь хлеб.
 
каждый день в 6 часов утра я буду выставлять его на крыльцо своего дома, и он будет мгновенно исчезать. люди полюбят мой хлеб и будут в нем нуждаться.
 
чтобы не заставлять их ждать и томиться от голода, я буду много-много работать. мне придется испечь громадное, миллиардное количество хлеба. из прошлой бессмысленной жизни я запомню, что люди насыщаются быстро и практически так же быстро становятся голодными и жестокими. аромат моего хлеба будет невероятен для всего мира. лишенная обоняния, я единственная не смогу его узнать. да мне, слава богу, и не придет в голову.
 
я уйду в 90. от холода. я случайно замерзну и не успею согреться.
а сказать тебе, что мне холодно, я постесняюсь.
 
меня зовут одиночество.  

Колонка Дианы Арбениной опубликована в журнале "Русский пионер" №61. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    12.02.2016 11:28 Владимир Цивин
    Жизнь есть движение смысла

    Смотри, как запад разгорелся
    Вечерним заревом лучей,
    Восток померкнувший оделся
    Холодной, сизой чешуей!
    В вражде ль они между собою?
    Иль солнце не одно для них
    И, неподвижною средою
    Деля, не съединяет их?
    Ф.И. Тютчев

    Укором розовых узоров, окутав,
    даль, что серой верой оросил,-
    нелеп подслеповатый рассвет, покуда,
    дню подняться не достанет сил,-
    сладкой тоской любви, горькой тоской потери,
    растворен здесь в крови, яд предчувствий и предверий.

    И не оттого ли мировоззрение, есть вероучение чувств,-
    что лишь только сходством с миром в парении,
    коль бренный разум ведь не пуст,-
    пусть век не долог блага,
    пусть станет вьюгой влага, ласкового ливня,-
    пока в груди отвага, до рокового шага, сроки отдали нам!

    Там, где сумрачностью лишь, душ уже не огорчишь,-
    в северном капризном свете, все цвета неярки пусть,
    да зато здесь в каждом цвете, своего оттенка грусть,-
    пусть веселье блестит и сверкает,
    всех пленяя лихой красотой,-
    мир и тихая грусть украшает, неподдельной своей глубиной.

    Прелесть шелестов же, в листве растворив,
    и сделав вдруг дивным, ее увяданье,-
    даровав простор, но покорив порыв,
    пускай Бог деревьям, доверил дыханье,-
    бренный мир, с живою душой сотворив,
    да ведь людям, раздумий дал дарованье.

    Как и всё, что в нем бывает, пусть и сам мир умирает,-
    да недаром же тем, во что верится,
    ведь стремление времени мерится,-
    сквозь строгие серые сумерки, чрез трепет понурых берез,
    в густеющем сурово сумраке, где проблески редкие звезд,-
    пока еще веры не умерли, ни ночь не страшна, ни мороз.

    Да под действием холодов, в спячку не зря впадают деревья,
    раз всегда защитить готов, панцирь спасительный недоверья,-
    как и всякий восток, тревог и благ исток,
    залогом зла чревата, зола злата заката,-
    но дано не небу одному, в мире право на неправоту,
    потребность весть произвесть, во всяком таинстве есть.

    Не так ли, вглядываясь в даль одиноко,
    не смеются без солнца, и лица окон,-
    веря в где-то затерянный берег,
    им ведь мир мы, и реальный, мерим,-
    так и дум же дыму в веках, по умам стелиться,
    чтобы вдруг чему-то в стихах, с чем-то слиться в лицах.

    Есть же нежность снежности, и ужас жары,
    там, где безмятежности, так редки дары,-
    и ведь ничем не чужд, искре мгновения,
    зыбкий свет высокой вечности,-
    коль во взаимном лишь, их проникновении,
    жизненность земной беспечности.

    Пусть время катится, клубком огромным,
    судеб земных, разматывая нити,-
    всегда, коль где-то, в уголке укромном,
    томится кто-то, таинством наитий,-
    под действием силы, заложенной свыше в семени,
    жизнь есть движение, Божьего смысла во времени.
61 «Русский пионер» №61
(Февраль ‘2016 — Февраль 2016)
Тема: Одиночество
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям