Классный журнал

10 февраля 2016 11:20
Поэт и писатель Дмитрий Быков считает, что только в одиночестве можно кем-то стать и что на одиночество грех жаловаться только в одном случае — если не сидишь в одиночной камере. Дмитрий Быков, слава богу, в одиночной камере не сидит, но про одиночество думает 32 последних года. И вот до чего додумался.
Сейчас все будет очень серьезно, я пишу этот текст 32 года — точнее, столько думаю над ним. В 1984 году я был членом Совета «Ровесников» — довольно таинственной организации, откуда выходили непростые люди: Миша Кожухов, Евгения Альбац, Елена Исаева, Владимир Вишневский, Антон Дрель, Андрей Шторх — красота, кто понимает. Это было что-то вроде описанной Сэлинджером передачи «Wise Child» — «Мудрое дитя», — в которой выступала вся семейка Глассов. В детской редакции радио, ныне упраздненной (в нашей комнате сидит теперь бухгалтерия телеканала «Культура», а я до сих пор помню тот вид из окна, и он для меня знак абсолютного счастья), была программа «Ровесники» — для старшеклассников. Она отвечала на вопросы о смысле жизни, делала интервью с замечательными людьми и рассказывала о наших продвинутых сверстниках, чего-то в чем-то добившихся. Там много было советского наива, но передача была не самоцелью — как фильм Ильи Хржановского «Дау» давно уже никому не важен, а важен процесс его создания, строительство гигантского острова советской жизни в Харькове, вовлечение тысяч людей в интересную и с виду совершенно абсурдную деятельность. Вот у нас был Совет «Ровесников», мы собирались по средам, обсуждали интересные книжки, фильмы или проблемы (после чего эти обсуждения ставились в эфир), и все сюжеты тоже делались руками школьников: им давали гигантский магнитофон-«репортер» с микрофоном-удочкой, и вперед. Там я заработал свои первые деньги, на которые купил себе прекрасный гэдээровский выпускной костюм песочного цвета, он налезал на меня до девяносто шестого года. Я очень хотел, чтобы сын в нем сходил на выпускной, но даже мои тогдашние размеры оказались ему широки.
 
И вот, значит, периодически нам давали пачки писем — отвечать слушателям. Письма в «Ровесники» приходили мешками. И поскольку я проработал в Совете несколько лет, в восемьдесят четвертом году вдруг обнаружилась динамика: раньше спрашивали про любовь, про как признаться мальчику или когда можно целоваться с девочкой, про американские джинсы (почему плохо их иметь, если они хорошие? Зачем нам доказывают, что группа «Лед зеппелин» — плохо, а ансамбль «Поющие рельсы» — хорошо?), про всякую, короче, восьмидесятническую ерунду. И тут вдруг потоком пошли письма — довольно грамотные, вообще хорошо написанные — про невыносимое одиночество, про то, что единственная подруга — мама, про некоммуникабельность (неужели я навсегда так останусь?! один, одна?! никому не нужное?!), про страх перед коллективом и отъединенность от сверстников какой-то просто каменной стеной. Причем интересно, что я тогда уже прирабатывал и в «Собеседнике» — надо было делать публикации перед поступлением на журфак, — и там в порядке особой молодежной продвинутости опубликовали беседу с психологом (еще не сексологом, вы с ума сошли), и этому психологу понесли мешки писем про то же самое. Не могу с коллективом, нет взаимопонимания с ровесниками, не хочу и не могу выходить из своего мира — и совсем ничтожное количество самых интересных писем: может быть, так и надо? Может быть, мне и не нужно в коллектив, и вообще коллектив не главное на свете?!
 
Я эти письма подробно изучил, на увлекательные ответил, даже завязалась у меня переписка с девочкой из Марий Эл, которой предстояло ехать из деревни в Йошкар-Олу, поступать в техникум, и она боялась, что в этом техникуме ее будут травить, потому что травят везде, она не умеет постоять за себя; письма девочки были на удивление сильные и грамотные, настоящая литература, я собирался к ней поехать, но в дальние командировки нас по причине младости не посылали. Видно было, что пишет человек книжный, беззащитный и действительно не умеющий, что называется, ставить себя: не из всякого же получается вождь толстокожих. Тогда, кстати, вышло после некоторого маринования на полке быковское «Чучело» про то же самое — про страшные детские травли, ставшие тогда приметой времени; я по наивности полагал, что причина этих травль с их зашкаливающим цинизмом — позднесоветская тройная мораль, привычка детей к насмешкам над всем святым, но потом мне стало ясно, что травят не слабейшего, а наоборот. Травят потенциального лидера, чтобы он им не стал. Тогда же Сергей Яшин выпустил в Центральном детском театре довольно-таки страшненький спектакль «Предсказание Эгля» — по пьесе Новеллы Матвеевой по «Алым парусам», в которой так травили Ассоль в Каперне, что половина зала плакала, а половина скрежетала зубами. Этот спектакль сняли очень быстро, попасть на него было в принципе невозможно, но Матвеева нас проводила на откидные места, поскольку выступала однажды в Совете и к нам благоволила. Раза три ходил я на этот спектакль — и помню, как минут пять тряс в антракте руку Ивану Киуру, мужу Матвеевой, прекрасному поэту: «Иван Семенович, отомстила, отомстила за всех! За меня!»
 
И вот мне захотелось написать статью про эти письма, классифицировать их, что ли, отсеять обычное отроческое одиночество от этого нового синдрома, поговорить о поколении людей, для которых мнение коллектива не свято, а сам коллектив, страшно сказать, только вреден; они еще чувствуют некоторую неловкость от этого и считают себя такими же больными и неправильными, как, наверное, первая прямоходящая обезьяна или первый летающий ящер (должен же кто-то был начинать, просьба к эволюционистам не набрасываться). Вот Олеша, скажем, очень страдал от неспособности писать романы — и не надо было, потому что время романов кончилось, пришло время фрагментарного, дискретного письма, он открыл новый жанр — и всю жизнь считал, что это распад, а не прорыв! Написал я эту статью и понес ее показывать Лилиане Сигизмундовне Комаровой, создательнице «Ровесников» и постоянному ведущему наших сред; она для нас тогда значила колоссально много, почти как родитель, и значит до сих пор. Ей на будущий год девяносто, а ровесники всех поколений пишут ей со всех концов света и дарят духи, как когда-то. Комаровская голова, наверное, самая ясная до сих пор: все мои радийные проекты придумала и курировала она, и не было случая, чтобы не сбылись ее политические предсказания. Внук ее увлекается рэпом, и она часто подсказывает ему рифмы. Но это к слову.
 
В статье этой — называлась она как раз «Синдром» — я доказывал, что проблемы нет, что просто народился новый тип людей, а новые всегда чувствуют себя лишними, как Печорин, и что их одиночество совершенно нормально — радоваться надо, а не страдать! Вы лучше, а не хуже, и надо просто привыкнуть, что это трудно. Мышцы болят — значит, растут. И заканчивалось это словами из моего тогда уже любимого писателя Житинского, из повести его «Арсик»: «Пускай их будет больше. Пускай их станет много».
 
Но Комарова мне отсоветовала это печатать и даже распекла, как она умеет (с нами в «Ровесниках» работали без скидок — Игорь Дуб­ровицкий, вождь редакции, вообще, кажется, не чувствовал особой разницы в возрасте между собой и 15-летним корреспондентом). Она тогда сказала вещь полезную: если человек воспринимает это как проблему — бестактно ему объяснять, что он эволюционирует в правильном направлении. Если одиночество стало массовым или даже всеобщим — это трагедия, а не норма, потому что для человека нормально все-таки оглядываться на других. Общаться. Чувствовать опору, а не страх и зыбкую неуверенность. Никто не призывает равняться на коллектив, но индивидуализм ничем не лучше, и кроме того, он не для всех. И нехорошо тебе, у которого есть Совет, «Собеседник» и куча других сред, объяснять одиноким, что им прекрасно и участь их завидна. Все равно как здоровый пришел в больничную палату и доказывает лежачим больным, что теперь у них больше времени для духовного самосовершенствования.
 
Печатать я не стал. Но думать на эту тему продолжал. И когда 32 года спустя у меня завелся на «Эхе» новый радийный проект — формат которого придумали мы опять вместе с Комаровой, и каждую пятницу она мне устраивает жесткий разбор четверга, — я заметил то же самое: тридцать лет такого не было, а теперь стало. Потоком пошли письма — теперь уже электронные: я один, я некоммуникабелен, я не вписываюсь ни в один коллектив, так и помру одно, что делать!
 
Надо сказать, тогда сформировалось необычное и очень талантливое поколение — в Москве и провинции много было одаренных людей, все они друг друга знали; некоторые считали их карьеристами, но это просто была такая форма активности, а к комсомольским успехам никто не стремился. Этому поколению не дали сформироваться, его подсекли, оказались востребованы совершенно другие качества — и большая часть этих людей уехала, а некоторая попросту погибла, как, скажем, люди из нашего Совета: Леня Барон, убитый собственным водителем, или Леша Круглов, блестящий молодой актер, повесившийся в армии. (А Дрель живет в Англии, он адвокат Ходорковского, если кто не помнит.) Тогда этот эволюционный скачок по разным причинам не состоялся, но сейчас шансы есть. Такое же блистательное поколение народилось перед войной и было выбито. У меня есть догадка, что таких людей формируют эстетически цельные эпохи: беспримесный террор 1937-го, беспримесный маразм 1983-го, вот и сейчас что-то новое, странный синтез террора и маразма, но тоже совершенно беспримесное, цельное, почти беспросветное… Тут и происходит эволюционный скачок: появляются новые умные. Посмотрите, какая плеяда была тогда — от Сахарова до Солженицына, от Окуджавы до Трифонова, от Самойлова до Слуцкого! Посмотрите, что могло получиться из поколения 1962–1967: Пелевин, Тодоровский, Щербаков, Владимир Вагнер (главный педагог «Артека», любимый мой старший друг), Денис Новиков… И в восемьдесят пятом на доске стояла сложная комбинация с неочевидными продолжениями, но тут все фигуры смели с доски, и поперла новая простота. Я сам, должно быть, не осознаю уже и четверти собственных возможностей — все больше всяких умений становились ненужными, и я приспосабливался, хотя надо было, наверное, сопротивляться. Я и сопротивлялся посильно, но на полную маргинальность все же не решился и до сих пор не знаю, правильно ли это.
 
Но теперь-то я умный, и теперь меня уже не пугает перспектива прийти в лежачую палату с лекцией о пользе лежания для духовного роста. Я сам уже не ахти какой здоровый. Когда-то у меня было полно друзей, теперь почти со всеми я порвал, и не сказать, чтобы меня это тяготило. Да и то сказать, хороши друзья! Добро бы просто «Крымнаш», убеждения могут быть какие угодно, — нет: карьеру делают! Доносы пишут, в том числе на меня. Сам, конечно, виноват — плохо выбирал, — но, думается, вина тут не только моя. Мы вообще считаем дружбой любые приятельские отношения, минимизируем требования к себе и людям, и когда эти люди отваливаются, нам почему-то грустно. Да радоваться надо! Не будешь тратить время, которого остается все меньше, не будешь заниматься чужими делами… Истинных друзей, на которых всегда могу опереться я и которые могут рассчитывать на меня, больше пяти и быть не может (а у меня семь, спасибо, Господи!). Время сейчас такое — не надо никого собой обременять. Думать самостоятельно — потому что совпадать с большинством позорно. Писать без оглядки на вкусы — потому что все надоело, а значит, имеет смысл только абсолютная, вызывающая новизна, обреченная никому не понравиться. Вообще, сейчас стыдно быть не одному. В крайнем случае можно вдвоем — но вдвоем хорошо спать, а думать все-таки лучше в одиночестве. Сейчас время другой формы общения — таких перекличек на большие расстояния: словно карта мигает фонариками. Там город, тут город… Когда летишь над Россией в ясную ночь, видны именно мерцающие пятна городов, а между ними огромные темные пустоты. Вот так и надо перемигиваться, находя истинное счастье в редких совпадениях с далекими людьми. Сейчас у нас есть это удовольствие: умные и правильные — совпадают, их мало, им трудно, тем больше они ценят друг друга. Время радостной принадлежности к массе — это у нас позади и, боюсь, навсегда. Большинство скомпрометировало себя навеки. Новое общество будет обществом одиночек, новый прорыв — прорывом единиц. И только это чего-то стоит. Только в одиночестве можно чем-то стать — и тогда все к тебе побегут, не будешь знать, куда деваться.
 
А вообще, любому, кто не сидит в одиночной камере, грех жаловаться на одиночество. Надо иногда перечитывать что-нибудь такое, знаете, по истории российской юриспруденции — например, книгу Евгения Анисимова «Дыба и кнут». Одинок тот, кто сидит в каменном мешке. Еще более одинок тот, кто сидит на колу. А у вас всегда — пока, слава богу, — есть возможность выйти на улицу, потоптаться в толпе, пойти в кафе и посидеть там одиноким инопланетянином, глядя на посетителей и мысленно докладывая о них невидимому Цент­ру. Он есть, можете мне поверить. Центр всегда есть.

Колонка Дмитрия Быкова опубликована в журнале "Русский пионер" №61. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (2)

  • Владимир Цивин
    10.02.2016 13:47 Владимир Цивин
    Ты не одноцветна, Русь

    Ночное небо так угрюмо,
    Заволокло со всех сторон.
    То не угроза и не дума,
    То вялый, безотрадный сон.
    Одни зарницы огневые,
    Воспламеняясь чередой,
    Как демоны глухонемые,
    Ведут беседу меж собой.
    Как по условленному знаку,
    Вдруг неба вспыхнет полоса,
    И быстро выступят из мраку
    Поля и дальние леса.
    И вот опять всё потемнело,
    Всё стихло в чуткой темноте -
    Как бы таинственное дело
    Решалось там - на высоте.
    Ф.И. Тютчев

    Давно не виданного Светила,
    вслед за надоевшим дождем, из-за туч,-
    что может быть для душ столь же мило,
    как вдруг выглянувший, ненадолго луч,-
    пусть, трепет ли, ропот, на струнах души,
    все ж, значишь ты что тут, решать не спеши!

    Учись у созвучий певучих, ждать время свое и случай,
    тучнеть не вечно же тучам,-
    но в свежесть трав, в серебро рос,
    да в нежность глаз, с которой рос,-
    окунувшись здесь в детстве всерьез,
    кто же сдержит по родине слез?

    Суровая есть гордость родиной, рождая радость домом,
    что незнакома лишь юродивым, к иным краям влекомым,-
    но, пока прохладой согрето, невесомо паря в душе,
    сердцу праздновать бабье лето, за теплом не спеша уже,-
    наверно, главное не надо, в наступившей суетиться тиши,
    пока страданье иль отрада, всего лишь состояние души.

    Не зря же расцветают кроны, вползая в холода сырые,
    где увяданья льдом вдруг тронут, их дух парит впервые,-
    ни дум не зная наших, ни речей,
    но сущего всего смыкая звенья,-
    таит безмолвная душа вещей,
    для нас бальзам исконного забвенья.

    Красоты неброской, проникаясь сутью,
    Русь не зря так просто, рифмуется с грустью,-
    из-за строгости судьбы, и горькой страстности грусти,
    и светиться всегда бы, ее истине и сути,-
    ведь пусть чуть зримы и зыбки, есть грани у грусти,
    как будто блики улыбки, где яркая, Русь ты.

    Подобно бунту робости, в молчанье чистом белизны,
    так все бледнеют доблести, без честной мысли крутизны,-
    пускай тоска и скорбь, по сути, всё свербят вдруг здесь опять,
    да ведь с утратой скрытой грусти, как бы суть не растерять,-
    коль лишь горесть грустью развести, увы, их позволяет строй,
    как зим поземками не замести, не заменить судьбу строкой.

    Суть судьбы не изменить, можно лишь порой,-
    смысл стремяся заместить, как поток покой,
    рифм журчаньем замостить, жизни ток сырой,-
    точно капель на ветках голых, поэтичность познав глаголов,
    храни, на ужас осужденной пусть, тут в скрытой сути грусть,-
    а потеряв, терять не обессудь, с утратой грусти суть!

    Гори же, гори свеча, обо всем, что здесь жаль,
    отчизне гимном звуча, чтобы пела печаль,-
    поэту, коль он не моща, и чтит не славу, а честь,
    печали отчизны леча, чувство отечества несть,-
    но утешут ли печалью муки, пусть и ввысь воспарят,
    вдруг души тоскующие звуки, что в стихах прозвучат?

    Не потому ль, что путь не близкий,
    а на одной ноге далеко не убежишь,-
    всегда столько же красок низких,
    сколь и высоких, для всего здесь находит жизнь,-
    одною краскою выразить, разве суровость и грусть,
    как и рассветная изморозь, ты не одноцветна, Русь!
  • Диана Волхонская "На одиночество грех жаловаться, если не сидишь в одиночной камере". Запутали этой фразой.

61 «Русский пионер» №61
(Февраль ‘2016 — Февраль 2016)
Тема: Одиночество
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям