Классный журнал

Константин Богомолов Константин
Богомолов

Кино без пленки

05 февраля 2016 11:20
Режиссер Константин Богомолов однажды согласился с тем, что сделанное им нужно только ему самому. И подумал, что это и есть одиночество. И может быть, даже не ошибся. Но какое-то время спустя, написав колонку для «Русского пионера», осознал, кроме того, что одиночество — это свобода.
Я поступил на режиссерский факультет ГИТИСа.В один из множества дней после этого события Мастер сказал нам:
«Запомните: все, что вы делаете, нужно только вам самим».
— А как же союзники, соратники, друзья?
Он повторил: «Запомните: все, что вы делаете, нужно только вам самим».
Теперь перенесемся на три года назад от момента произнесения этой фразы.
Я смотрел на него.
Он смотрел на меня.
Он не моргал.
Или моргал — но в каком-то ином временном континууме.
Он закрывал глаза.
Потом он снова открывал их.
Может быть, он так моргал.
Может быть, в его мире пролетали секунды, пока в моем проходили минуты.
Он был почти парализован.
Под слегка шевелящимися пальцами — две кнопки.
Когда он нажимал их — загорались лампочки.
От одной кнопки — красная лампочка.
От другой — зеленая.
Изобретение его сына.
Когда загоралась красная лампочка — это означало, что старик хотел какать.
Когда зеленая — он хотел есть.
Впрочем, это я так решил.
Я не вдавался в подробности.
Вокруг него была семья из его семени.
Сын, внуки.
И пришлые (как ему, наверное, казалось когда-то) —
жена сына, иногда появлявшийся брат жены сына.
Теперь он понимал, что это тоже его кровные.
Потому что мало, по сути, они отличались от его сына и внуков.
То есть теперь он не видел разницы…
Я не знал подробностей его отношений с близкими.
Точнее, их отношений с ним.
Потому как — повторяю — он был почти парализован.
Думаю, с определенного момента они стали прохладными.
Просто он повел себя эгоистично.
Он не то чтобы вцепился в жизнь.
Но зацепился. Невольно. Рубахой или штанами.
И висит теперь над смертью.
Как комический персонаж из фильма немого.
Персонаж, что цепляется одеждой за стрелки часов на городской башне.
Китон? Чаплин? Не помню.
Кино точно немое. Как вот этот старик.
Он зацепился, висит. Стрелки остановились.
Он висит.
И привыкает к пропасти под собой…
Как и зачем я провел несколько дней в этой семье — не важно.
Я смотрел и не думал.
А потом вдруг подумал.
Я подумал: вот я не верю в Бога.
Почему — не знаю.
Но, наверное, потому что боюсь.
Потому что, как и карамазовский Иван, не могу понять его и простить ему.
Или боюсь.
Но, глядя на этого человека, я вроде бы что-то понял.
Теперь окажемся семь лет спустя после той фразы.
Я ставил спектакль. И там был один персонаж — парализованный старик.
Мы говорили с артистом, о чем думает такой человек.
Я решил записать это.
Я пришел домой и стал записывать его мысли.
Вот что получилось:
«Когда дома никого нет, я могу расслабиться. В этот момент мне не стыдно. Мне не стыдно за то, что я воняю. Что нем. Что беспомощен. Что стар. Когда они уходят — мои родные, мои любимые, мои единственные. Когда они уходят… Вместе с ними уходит ненависть. Вместе с ними уходит моя смерть, которую они высиживают, словно птицы в гнезде высиживают яйцо. Ожидая, когда же маленький желтый цыпленок вылупится из скорлупы, они пекутся о смерти моей, как мамы пекутся о чадах… Каждое утро они встают с мыслью: а если он умер? И так тихо подкрадываются ко мне, как родители к колыбели новорожденного. Я слышу, как скрипят половицы. Я даже, кажется, слышу, как скрипят их суставы. Я чувствую их горячее дыхание. А у меня закрыты глаза. Я задерживаю свое дыхание, когда слышу их шаги. Они подходят. Ждут. Присматриваются. У них начинает часто-часто биться сердце… И тут я, потомив их минутку и дав пламени разгореться, открываю один глаз… О, какое наслаждение! Они так унижены в эту секунду. Мне даже жалко их. Все-таки они мои любимые, единственные… И мне так не хочется причинять им огорчение. Бедные мои, несчастные мои. Они думают, что они — полноценные, сильные, свободные. Они думают, что это я спрятан в клетку, как зверек. На самом деле все наоборот. Это они — они сидят в клетке. Они подопытные зверьки, за которыми я наблюдаю. Холодным глазом ученого я наблюдаю за их жизнью и реакциями, и все они записаны в мой мозг. Я даже провожу эксперименты над ними. Вот две лампочки. Стоит мне нажать кнопку вот эту — загорается зеленый свет и мне несут еду. Загорается красный свет — и они бегут убирать мои экскременты. Таким образом, я делаю вывод о том, что эти люди, они разумны. Я не могу сказать, есть ли у них все остальное, кроме этого. Но разум есть. Точно. У них нет ни радости, ни любви, ни страха, ни времени, ничего. Кроме моей смерти, которую носят они в себе и оберегают от ветра, словно горящий огонек свечки. Вот этот горящий огонек — моя смерть. Точнее, их надежда на мою смерть. Пока он горит, они надеются. И жизнь их имеет смысл, ибо что наша жизнь без надежды? Все равно что без Бога. Нет-нет, не подумайте! Я не верю в Бога. Я член Коммунистической партии Советского Союза с 1951 года. Но вот в последнее время я уверовал. Уверовал в Бога. Бог есть. И это я. Ибо кто я, если не Бог? Я смотрю на людей и знаю и вижу о них все. А они обо мне — ничего. Это ли не главный признак Бога? А они… Они так привыкли ко мне и к тому, что я не могу ни слова сказать, ни пошевелиться, что уже не стесняются при мне ничего. Ничего».
Я записал это и тогда вспомнил другого старика, реального, но к тому времени уже не реального.
Вернемся снова туда, где мы уже были.
Три года до упомянутой фразы.
Я пришел к себе домой. Лег спать. Не спал. Думал про все сразу.
И мне приснилось, что я понял, почему Он не вмешивается. И простил ему.
И почти успокоился. И стал засыпать на самом деле.
Но подумал: он же умрет, когда лампочки перегорят.
Не Бог, но старик. И встал с кровати.
Я позвонил и сказал об этом его сыну — тот сказал, что, конечно, проверяет его.
«Лампочки — чтобы он мог позвать, если ему что-то надо. Одна запасная. А цветные — просто так. Иллюминация», — пошутил он.
И я не мог упрекнуть его, что, мол, это нехорошая шутка.
Он имел право.
Я только сказал: «Я понимаю, что тебе тяжело. Но он нужнее тебе, чем ты ему».
Он сказал: «Наверное».
Я сказал: «Извини».
Теперь перенесемся на два года вперед от этого разговора.
Он позвонил.
Его отец умер.
Его жена ушла сразу после.
К тому, с кем у нее был роман в последние перед смертью отца его месяцы.
Она была красива.
Теперь она была с кем-то еще.
Ну и ладно.
Вернемся еще раз к тому, что происходило за три года до той самой фразы.
Она не была набожной.
Но иногда она заходила в храм и о чем-то говорила там с иконами.
Я был ироничен, ожидая на улице, но не показывал виду.
Теперь я лежал, пытаясь заснуть, и думал.
Она просто не знала, что тот, кому она иногда молилась, живет в соседней комнате.
В этой комнате — узбекский ковер во всю стену. И лампочка.
Позвонить ей? Сказать об этом открытии? Или не тревожить?
Потом я подумал: нужно бы самому поговорить с ним.
С этим.
Который с 51-го года был членом КПСС.
Не просить чего-то. Не спрашивать.
Просто скрасить одиночество и тому подобное.
Потом подумал: а может, он специально притворился, чтоб не общаться?
Спустя шестнадцать лет после той фразы я пишу этот текст для «Русского пионера».
Зная.
Все, что вы делаете, нужно только вам.
Все.
Это одиночество.
Это свобода.
16 YEAR AF   

Колонка Константина Богомолова опубликована в журнале "Русский пионер" №61. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Владимир Цивин
    5.02.2016 20:04 Владимир Цивин
    Все мы сени своей тени

    И всюду клевета сопутствовала мне.
    Ее ползучий шаг я слышала во сне
    И в мертвом городе под беспощадным небом,
    скитаясь наугад за кровом и за хлебом.
    А.А. Ахматова

    И когда поет в оперенье времен, вдруг здесь прель,-
    ведь не соловьиная то, сладким сном, льется трель.
    Не ему нас носить на руках, мир не будет витать в облаках,-
    воск искусства растаял в словах,
    день уж новый созрел в небесах,-
    что ж ты всё не проснешься никак, утопающий в чуде чудак?

    Как тьму густую по утрам, сменяет постепенно свет,
    так у реальности, данной нам, здесь резкой границы нет,-
    коль дивный голов ведь наших гений, в ее обитает полутени,
    ловя по велению далекого зова, гармонию духа земного.
    И пусть то, что нас колышет, стучится к нам в мозги,-
    есть всегда же, отсвет свыше, в истоках высокой тоски.

    Но что хорошего, от чувства пошлого,-
    душою крошечной, как ни роскошничай?
    Зови его, как хочется,-
    не имени, не отчества, ведь нет у одиночества.
    Непредсказуем мир и случаен, уму и душе вопреки,-
    когда дичают здесь вдруг печали, и нечем унять уж тоски.

    Метнется минута случайно, в туманную муть,
    да сердце захочет печалью, тоску обмануть,-
    трагичная чтоб изначально, ясней стала суть.
    Обманом ли оковы сомкнуты,
    иль думы вдруг сдавят нам грудь,-
    бывают ведь такие минуты, когда согревает и грусть.

    Легка, как тонкая тростинка, на берегу реки,-
    в душе у нас растет грустинка, на берегу тоски.
    Пока, как легкая тростинка, колеблется слегка,-
    в душе у нас лишь та грустинка, в ней не слышна тоска.
    Так каплей печали леча, море тоски и горя,-
    горит, догорает свеча, с ночью почти не споря.

    Так под песенной сенью весенней, вдруг преодолевая недуг,-
    воскресают и тени хотений, на стене окаменелых мук.
    Так здесь и зимы проявленья, не раз красотой завлекут,-
    кого ж ни пленяли сплетенья, следов и теней на снегу!
    Да, невластный над ласкою света, в летящем мире и человек,-
    ведь лишь пыл мимолетного лета, по берегам речений и рек.

    Да, увы, но так всему уж суждено,-
    ведь стоять на месте, тоже не дано.
    Не свет и не тьма, интересней всё ж тени,-
    коль жизнь и сама, лишь теней сплетение.
    Но пусть подвижны и нервны, не без нашего ведома,-
    ведь наши тени двумерны, и жизнь их нам неведома.

    Вдруг синевой вечерней различен,
    плывет так величаво лунный челн,-
    что на ночную участь обречен.
    Однажды низвергая кумира, за плохое всё тут и пошлое,-
    не в том ли и трагедия мира,
    что в нем лучшее враг хорошего?

    Пусть тянет тени утро, да рождает снова день,-
    ведь трудно же быть мудрым, там, где дружат свет и тень.
    Не зря же тени испугано жались, за камни, прячась, и пни,
    пока вдруг утра лучи улыбались, читая печали земли,-
    сколько б ни было ступеней, здесь всему дается предел,
    все мы сени своей тени, перейти в нее наш удел.
61 «Русский пионер» №61
(Февраль ‘2016 — Февраль 2016)
Тема: Одиночество
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое