Классный журнал

Дмитрий Быков Дмитрий
Быков

Компромисс

09 сентября 2015 07:00
Писатель Дмитрий Быков доказывает, что Сергей Довлатов — средний писатель, а в его славе виноваты читатели. Сам Довлатов почти ни при чем. Дмитрий Быков, короче говоря, добавил ложку дегтя. Сделал это тактично, искусно; если честно, Дмитрий наверняка все это сказал только для того, чтобы возникло желание перечитать и «Зону», и Заповедник», и особенно «Иностранку». Может, Дмитрий Быков этого и не хотел. А может, и хотел. В любом случае ответственность ляжет на читателя. Как всегда.

Раньше я относился к Довлатову спокойно, и массовый психоз вокруг него был мне непонятен. Сегодня я отношусь к нему прохладно — более ярких эмоций он вызвать не может, — а к его неумеренным поклонникам — с отвращением. В принципе, писатель за поклонников не отвечает (или отвечает в очень малой степени), но случай Довлатова — особый. Он легитимизировал и наделил нешуточным самомнением целый класс людей, и людей чрезвычайно противных, шумных. Именно эти люди, заслышав критику в адрес своего кумира, немедленно набрасываются на критика с визгом «Это зависть!» или «А ты кто такой?». В принципе, их нервозность понятна. Они сознают, что Довлатов был и остается в статусе полуклассика, весьма шатком, и статус этот у него появился не благодаря качеству текстов, а благодаря энтузиазму определенной читательской группы, сильно выросшей за последнее время. Эта публика — суррогат советской интеллигенции, то, что от нее осталось после девяностых, когда лучшие уехали, а остальные деклассировались. В двадцатые годы у нас шли сходные процессы, и самым популярным писателем был тогда Малашкин (не путать с Малышкиным), или скромный, отнюдь не бездарный бытописатель Пантелеймон Романов, или эмигрант-порнограф Каллиников (он пишется именно так, не беспокойтесь). Бабеля как раз считали настоящим порнографом, а Зощенко — грубоватым юмористом, пишущим на потребу невзыскательного пролетария и пошлого мещанина.
 
Довлатов, в принципе, безвреден, поскольку утоляет потребность обывателя в высоком, а удовлетворять ее обязательно надо: лучше пусть читают Асадова, чем слушают «Ласковый май» или, не дай бог, впадают в фошызм. Нужны, однако, люди, которые бы напоминали обывателю, что удовлетворение его потребностей не есть главная задача литературы; что байка — дембельская, морская или эротическая — не высший жанр прозы; что теплохладность, как мы помним, никогда не была христианской добродетелью! («О, если бы ты был холоден и горяч! Но поскольку ты тепл, то изблюю».) В прозе Довлатова нет ни стилистических, ни фабульных открытий; ни оглушительных, переворачивающих сознание трагедий, ни высокой комедии, ни безжалостной точности, ни сколько-нибудь убедительного мифа. Это среднесоветская (почему и популярная именно в постсоветской России) хроника скуки и раздражения — двух главных довлатовских эмоций, — охва­тывающих обывательскую душу. Ни тебе порывов и прорывов, ни отчаянного самобичевания, ни даже подлинного разрушения, серный запах которого обдает читателя с каждой страницы Венедикта Ерофеева; Довлатов и саморазрушаться по-ерофеевски не может — за каждым запоем следует очередной «Компромисс». Собственно, таких компромиссов у Довлатова чем дальше, тем больше; характерная черта второсортных, слабых талантов — их неуклонная деградация. «Зона» написана на уровне хорошего шестидесятнического реализма, и появиться в печати ей помешал только стойкий советский запрет на описание собственной пенитенциарной системы: это дозволялось только своим, в ограниченном количестве и с непременным исправлением в финале, лучше бы со свадьбой. Кстати, и «Зона» поражает тем, что нет в ней ни шаламовского вопрошания о человеческой природе, ни солженицынской точности в деталях (Солженицын так описывает голод, что редкий читатель удержится от срочного поглощения куска черного хлеба с солью): это именно байки о тюряге и казарме, которые имеют широкое хождение среди русских читателей. Довлатов внушил этому русскому читателю, что каждый рассказчик таких баек, в меру веселых, в меру страшноватых (никогда не жутких!), и сам может написать нечто подобное — никакие аховые способности для этого не нужны, трави знай. Но следующие тексты Довлатова — особенно последние, написанные уже на Западе, — поражают падением и того весьма скромного таланта, какой у него был: брайтонские байки скучнее зековских и армейских. «Иностранка» — пример неудачной попытки угодить самому невзыскательному читателю: это написано так претенциозно и при этом так плохо, что даже люди, отказывающие Довлатову в культовом статусе, читают этот текст с чувством легкого стыда за нелюбимого автора. Оба «Соло» — на ундервуде и на IBM — опять-таки демонстрируют вырождение жанра: байка уже не прикидывается новеллой, поскольку для новеллы требуется и тщательно прописанный контекст, и острая фабула, и внезапная развязка, — нет, читателю предлагается обычный похмельный треп, и какая читателю разница, что каждое слово в этом трепе начинается с новой буквы, ни разу не повторяясь? Ну а повторялась бы она, — что, проза Довлатова стала бы музыкальнее или глубже? Его своеобразная епитимья, по выражению Андрея Арьева, — ни разу не начинать слова в одном предложении с двух одинаковых букв — могла создать у самого Довлатова ощущение творческого поиска и даже интеллектуального труда; но читателю от этого ни жарко, ни холодно.
 
Довлатов не напрягает ни себя, ни читателя: это идеальное отпускное чтение, и вред от него, в общем, только один. Это чтение завышает читательскую самооценку. Читатель не просто думает, что он читает литературу (тогда как он читает полную самоповторов брайтонскую беллетристику, ласкающую вечно напряженные эмигрантские нервы), — нет, он получает своеобразную легитимацию собственного бытия. Оказывается, его «обывательская лужа», как называл это Блок, может быть предметом словесности! Его запои (никогда не слишком долгие), конфликты с начальством, трусливые измены себе и жене — все это проза, страдания, жизнь, причем вполне достойная увековечения! Оказывается, похмельное страдание — тоже страдание, и родственное чувство к брату — тоже великое чувство, и ежедневная внутренняя борьба жадности и скуки, и жажда начать новую жизнь, и разрывание между женой и любовницей — все это можно воспеть, да как изящно! Беда, однако, в том, что Довлатов не только пытается дотянуть анекдот до уровня литературы, но и серьезные, трагические вещи низводит до анекдота: какую серьезную прозу можно было бы сделать из истории с перепутанными покойниками или со съездом лагерников! Но Довлатов как от огня бежит от сильных эмоций и серьезных мыслей — от того, что делает литературу литературой. Что в нем по-настоящему трогательно, так это то, что он на свой счет и не обольщался. Но он и не поднимался до высот подлинной, отчаянной ненависти к себе: все — на уровне обычного кокетства. Да, вот я такой, непутевый, часто пьяный, небритый, нехороший. Но ведь я все понимаю про себя! И лучше пить, чем делать советскую карьеру и печатать советскую лживую прозу (что Довлатов тоже постоянно пытался сделать, но, к счастью, получилось только раз — в «Юности»).
 
Довлатов — типичный писатель с записной книжкой, заносящий туда чужие анекдоты, понравившиеся остроты и комические положения. Но хорошему писателю, честно говоря, записная книжка не обязательна (единственное известное мне исключение — Чехов, выдумывавший так много сюжетов, что был риск их забыть; да и то — в зрелые годы он без этого подспорья обходился). То, что хорошо, — и так запомнится, а мелочами не стоит отягощать ни память, ни литературу. Довлатов же — именно коллекционер мелочей, и потому его прозу так приятно перечитывать: она забывается. Впрочем, в памяти и по втором прочтении задерживаются несколько бородатых острот и общее ощущение похмельной тоски, компенсируемое, впрочем, самоуважением. Пью, а не в партию вступаю!
 
Тому, кто знает контекст петербургской — ленинградской — прозы семидесятых, восхищение Довлатовым смешно. Понятно чувство Валерия Попова, сказавшего однажды: «При жизни Довлатов на меня снизу вверх смотрел, а после смерти зазнался». В одной этой фразе больше цинизма и юмора, чем во всей прозе Довлатова (и зря Попов взялся писать его биографию для ЖЗЛ — несоответствие масштабов и ролей слишком очевидно: не Попову бы писать про Довлатова, — но Довлатов умер на самом рубеже девяностых, не успев вместе со всей советской литературой пережить страшный кризис безвременья). Тем, кто знает о фантастической изобретательности, музыкальности и свободе Житинского, кто помнит сентиментальность и жестокость Попова, отчаяние безумного Рида Грачева, страшноватые притчи Нины Катерли, да хоть бы и лаконизм Веры Пановой, у которой Довлатов служил секретарем и многому научился, — смешны разговоры о феномене Довлатова. В своем поколении он был из крепких середняков. А уж на фоне петербургского андеграунда с его ненаигранным, подлинным безумием он симпатичен именно нормальностью, — но нормальность хороша в человеческих отношениях. А в литературе она превращается в посредственность — которая и ласкает слух верного слушателя довлатовских баек. Все это уже, впрочем, довольно убедительно изложил Веллер — рассказчик куда более виртуозный, сочинивший, однако, помимо «Легенд Невского проспекта» несколько томов серьезной новеллистики и три отважных экспериментальных романа. Но Веллер требует от читателя диалога, сотворчества, усилия, — а Довлатова можно почитывать, лежа в гамаке, на верхней полке либо на пляжном полотенце. Читатель, конечно, нипочем не отдаст своего главного наслаждения — слезной радости от самоидентификации, от ненавязчивого отождествления с героями Довлатова, у которых не бывает ни подлинных трагедий, ни захватывающих радостей, ни интеллектуальных озарений. Посредственности становятся страшно агрессивны, защищая своих кумиров.
 
Сам Довлатов, конечно, в этом мало виноват, — повторяю, чтобы не обидеть его тень. Он свое место в литературе сознавал. Но и сознаваясь в этом — кокетничал, надеялся на опровержение: что вы, вы настоящий, вы лучший! И этот хор обывателей, по-моему, — самая горькая участь, которой может сподобиться писатель в России.
 
А что его Воннегут похвалил, так ведь писатель любит хвалить тех, кто слабей. С посредственностями надо дружить. Они люди опасные, когда их много. 

Колонка Дмитрия Быкова опубликована в журнале "Русский пионер" №57. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
     
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (8)

  • Михаил Бурляш
    4.09.2015 10:31 Михаил Бурляш
    Очень позитивный очерк. Я бы особо выделил две главных идеи: Первая - каждый рассказчик баек может стать Довлатовым (ну или тешить себя такой мыслью, чего уже достаточно для творческого счастья). И вторая - если вовремя умереть, то и посредственностью можно блеснуть.
    Не вполне уяснил одну вещь. Дмитрий, а как Вы думаете, что всё таки желаемей для писателя - быть читаемым в гамаке тысячами или сотворчество единиц?
  • Владимир Цивин
    4.09.2015 12:10 Владимир Цивин
    Написано честно и бесстрашно, но хорошо. А вот про Россию и Путина чаще только честно и бесстрашно. Может быть, это связано с каким-то особым отношением к политике, а, может быть, и потому что, если говорить о стихотворчестве самого автора этой статьи, то можно сказать примерно то же самое, что он говорит о прозе Довлатова. С той, прежде всего, разницей, что подражателей у него, вряд ли будет много, из-за очень высокого уровня гладкости и остроумия, хотя и при ничтожности стиля, смысла и глубины. Увы, видимо, тот, кому слишком легко даются слово, рифма и ритм, просто не успевает погружаться в немногословную (приближающуюся к пословице) смысловую глубину, хотя и хорошо умеет это делать в иных случаях.
  • Сергей Демидов
    4.09.2015 23:20 Сергей Демидов
    Одно действие делаем..
    Слово Довлатов меняем на слово Быков
    и получаем то, что хотим узнать о Быкове..
    Интересная заметка обязана получиться..
  • Руслан Розеев
    10.09.2015 12:19 Руслан Розеев
    "Довлатов, в принципе, безвреден, поскольку утоляет потребность обывателя в высоком" - a может быть он также утоляет потребность ценителя высокой литературы в низком? Например, мне никогда не хотелось перечитывать байки Веллера, или какие-либо другие, но "Компромисс" и "Заповедник" перечитываю очень часто - успокаивает. Но такое "низкое" должно быть очень хорошо написано. Интересно, отношение очень почитаемого мной Дмитрия Быкова, например, к лучшим романом Чарльза Буковски
  • Тадеуш Каппаза
    10.09.2015 13:21 Тадеуш Каппаза
    Давлатовские записки, когда он уже зарубежом - зло и печально, но мастерски.
  • Сергей Демидов
    13.09.2015 09:29 Сергей Демидов
    Довлатов же — именно коллекционер мелочей...
    Из мелочей складывается мир, окружающий нас..
    Без знания мелочей нельзя в полном объеме познать мир, который окружает нас, а тем более свой мир..
    Мелочь ..
    Без копейки, рубль не рубль, а только 99 копеек..
    Так и любое событие в нашей жизни без мелочи.. без маленького события уже перестает быть событием...
  • анна никитинская Чтобы ниспровергать кумиров и не подставиться, нужно быть Толстым, уж как-то так, думаю, не меньше. Для морального права взяла в руки произведения нашего разоблачителя (и Довлатов, не Довлатов и Джойс для него не Джойс) , хотя результат был ожидаем. Ну как так можно писать (близко к тексту, не прямая цитита, извините), Дмитрий Львович, "была у него баба... смешливая и придурковатая". А как же переработка "единого слова ради тысячи тонн словесной руды". ... Литература для гамака...? Дак вот же она. Читается легко и не обязательно. Запомнился заплыв героя в "Списанных", .... Слова и предложения как камушки по воде, блины, легко, красиво, ловко. И герой наш вернулся, выплыл и от камушек никакого следа. Бог с Вами, Дмитрий Львович! Предлагаю следующую тему для разоблачений : Потапенко - забытый гений, большая литература, затоптанная безумными почитателями Чехова. И еще - быть хорошим публицистом и популяризатором литературы, так искусно и складно выражать свои мысли на публике (исключительно положительная коннотация) не каждому дано, нельзя обьять не обьятное.
  • Олег Фомичев
    22.09.2015 01:44 Олег Фомичев
    >> Довлатов был и остается в статусе полуклассика...
    -- Бог дал мне то, о чем я всю жизнь просил. Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У Бога добавки не просят.

    >> Довлатов как от огня бежит от сильных эмоций...
    -- самые душераздирающие подробности лагерной жизни я, как
    говорится, опустил. Я не сулил читателям эффектных зрелищ. Мне хотелось
    подвести их к зеркалу.

    >> «Зона» поражает тем, что нет в ней ... солженицынской точности в деталях (Солженицын так описывает голод, что редкий читатель удержится от срочного поглощения куска черного хлеба с солью)
    -- Разумеется, я не Солженицын. Разве это лишает меня права на существование?
    Да и книги наши совершенно разные. Солженицын описывает политические
    лагеря. Я - уголовные. Солженицын был заключенным. Я - надзирателем. По
    Солженицыну лагерь - это ад, я же думаю, что ад - это мы сами...

    >> на фоне петербургского андеграунда с его ненаигранным, подлинным безумием он симпатичен именно нормальностью
    -- Ну, а Шигашов с Горбовским вообще перестали здороваться. Поспорили о том, кто из них менее вменяемый. То есть менее нормальный.

    Дмитрий, Вы как открытие преподносите то, с чем Довлатов согласился еще до того, как Вы начали с ним свою полемику.
    Успокойтесь, не надо пинать мертвого льва... Даже если этот лев всю жизнь прожил в зоопарке.
57 «Русский пионер» №57
(Сентябрь ‘2015 — Сентябрь 2015)
Тема: Довлатов
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям