Классный журнал

08 июня 2015 11:20
Режиссер Константин Богомолов дает нам возможность наслаждаться его текстами в «Русском пионере» и понимать, для чего мы делаем журнал, а вы его читаете. Ну и для чего живем, конечно. Эта колонка — не исключение.

1.
Умер Умар, когда внуку Саше шесть прошло лет.
Но сперва родился Умар.
Далеко и в глуши.
Родился.
В школе учился. В войну бросился, как в воду.
Без руки и без юности остался.
Дочерью обзавелся с помощью члена и простой женщины Марьи.
Прокурором служил, послевоенных жидов остатки разя.
Ибо как хлеб учили предки, голод познавшие,
сожрать весь до последней крошки, так и жидовчиков,
по столу земли еще раскиданных,
недожеванных, подсобирали руки Умара,
загорелые, красивые, сильные, в рот отправляя.
А как выпали зубья, сник и духом.
С той поры медалями за передавленных
воинов мрака буддистски бряцал ежегодно,
да к роднику сберкассы ходил ежемесячно,
да кашей овсяной топил дом души своей.
Наконец околел и принял позу.
 
2.
Саша, удивленный дедовой метаморфозой, спрятался
в конуру мундира Умарова — шкаф деревянный.
Долго мама просила сына покинуть богоубежище —
но, пропахший покойником,
вышел мальчик день на девятый только,
когда пауки стали плести паутинку
в детском желудке.
С той поры начал он толстеть неумеренно, заедая дедову смерть.
 
3.
Вырос.
Как снег в марте, сошел жир с него на солнце юности.
И стал он красавец семнадцати лет. Мама не могла налюбоваться.
Папа тоже не мог,
поскольку сбежал из семьи вовремя,
обнаружив для х… лучшее применение.
Сын на абсентивного папу эмоционально не тратился,
рассудив разумно, что папа — г…,
а г… вызывать душевного переживания не в состоянии
в силу окончательной переваренности.
Подумав мозга незрелым плодом,
наметил путь жизни.
Годы спустя как штаны, обнаружил цели иные, да поздно.
 
4.
Не было сказок у Саши. Только
глазами огненными мерцал Умар,
на портрете изображенный в виде дракона, пролетающего
над градом христианским — маленьким-маленьким.
Смотрел внук на картину и прямо в глаза прохладные Умаровы,
думая о колодце с темной водой, что на даче стоял,
как тайный храм или истукан языческий.
И плыл месяц, отражаясь.
 
5.
Похоронено. Закопано детство.
На могилку приятно захаживать,
да оградку подкрашивать, да дышать шумом березок среднеполосных.
Только одно не упокоилось воспоминание.
Когда-то в прошедшем времени
море чуть не поглотило Сашу.
Благое, прекрасное, нежное, у него, такого маленького,
отнять хотело дыхание.
Обошлось.
С той поры страх поредел, как волосы плешивого.
Но и последние волосы однажды дыбом встают.
 
6.
Молод и нежирен,
Проводит Саша счастливо годы студенчества,
и вот в любви признается, и даже взаимен.
И впервые пред женщиной снимает трусы он застенчиво.
Она захотела на каникулах стать коричневой.
И на облаке любви Саша перенес Машу
туда, где пальмы растут естественным образом. Но сам,
оказавшись впервые с трех лет перед фактом величия,
увидев волну высотою с себя,
с подсознанием своим не справился.
И пока Мария задорно и на грани приличия с грани прыгала
волнореза, на носу у всего Коктебеля Саша обкакался.
Свадьба была немедленно.
Цвета морской волны платье лукаво волновало.
Вскоре родился кто-то,
Но глаза разжмурил свои Саша лишь спустя годы.
 
7.
Теперь Саше сорок. Без примесей семитских.
Отец, как уже говорилось, хохол, мать так просто жива.
Сам занимает должность хорошую.
Словом, любим и успешен.
Но боится Глубины Мокрой все больше.
И, все дальше
заплывая к горизонту, чернее становится бездна прожитого под животом,
А ВОДА ХОЛОДНЕЕ.
И тоска у…ща синего воет по ночам.
Особо ежели порой, встречая жарким
летним днем соседа, на курорт радостно драпающего,
возвращается мыслями Саша к тому детскому дню своей жизни
и думает:
«Отчего же соседу моему Андрею Семеновичу даровано блаженство
наслаждаться ночами южными, в соленую воду спуская усталые ноги,
не понимая, пить глазами Его бытие, не разбирая, слышать шепот Его
сам с собой говорения, а мне только страшно перед этим могучим
затоном?»
И, посещая робко храмы русские нежные,
где паству блудящую согревают словами благими мужчины красивые,
думает страшно:
«Может, спасшись отчаянно из волн, тело уже ощупывавших, напро-
сился туда я, где мне не рады и терпят, скажем, только из вежливости;
и должен сам я найти время, силы и мужество попрощаться?»
«Возможно, — зевает старец с фамилией Судорога. — Айда купаться!»
Купался в пресной Ладоге голым конем и ржал.
Потом возвращение с крестом на груди, добытым в крещении
судорожном
(ибо холодна до судорог Ладога осенью),
попытка повеситься, не замеченная родными, тихий
уют Нового года в семье,
и снег над городом каменным
опадает на месяцы пятиконечные Крепости Красной.
И потом весна, кажется,
и тепло забыло печаль.
Самолет с супругой и потомком взмывает и, увы,
Приземляется в краю ином.
В раю турецком.
 
8.
Кто же, что же сделал(о) пробоину в корабле?
Снится: дед торпедой (или дед-торпеда),
руки сложив подобно Гагарину на Гагаринской, пробивает корму.
Перевернулся Саша на бок иной
(так бутылки в подземных хранилищах
переворачивают мудрые виноделы).
Дед лежит на подушке соседней и смотрит на него глазами.
Дед отчего-то младенец.
Вдруг задул ветер, и рябью озерной
подернули гладь лица детского морщинки знакомые.
Плачет сновидящий.
Слеза соленая стекает на губы дремотные,
оживляя вкусом своим видение новое.
И вот ЧТО снится ему ночью, пока жена с сыном плывут
по лунной дорожке к горизонту ислама недостижимому,
ублажая тела православные. А снится ему
детство, и хотело море
наполнить его собой, как сосуд,
раз навсегда утолив печали и жажду.
 
9.
Истончается шелк летней ночи, тьма высыхает на утреннем солнце.
Не давая сну иному накатиться на прежний волной, языком,
шершавым, горячим и влажным, словно политый летний асфальт,
она проводит по его коже. Она:
с волосами цвета сливы (синий),
глазами цвета винограда (зеленый),
губами цвета свиного,
сосками цвета маминых волос татарских (черный),
без волос, губами цвета свиного и ножками темного дерева
полированными с коготками-завитками на конце.
Пантера полосы среднерусской за 500 долларов и по имени Женя.
Поднимается антенна
(мое Останкино, острит он. «Ух, хулиган!» — отвечает).
Закончили. Свернулся член калачиком.
Таблетку неизвестного действия пантера на язык положила,
язык изогнулся, вбросив таблетку в горло.
Жидкость прозрачной воды смыла таблетку дальше,
в сверкающий и ухоженный унитаз ее пищепровода,
куда дрочил он сперму, во тьме сверкающую мириадами звезд —
тех звезд с возможностью жизни, которых
ни один звездолет злоеб…чий из книжек любимых его
про Альдебаран никогда не достигнет.
Смылась таблетка. И б…ь смылась освежающей силою утра.
 
10.
Он лежит и смотрит в окно.
Сорокалетний м…к, читающий фантастов,
в детстве едва не захлебнувшийся
гадкой водой из черного-черного моря.
Ветер качает
деревьев водоросли за перепонками ух оконных стеклянными.
Она (жена) тоже смотрит утро. Правит трусы, забившиеся
в промежность,
укрощает грудь, взбесившуюся от купания, и, соски чуть обнажая,
возбуждаясь интеллигентно при виде мужских Микеланджело,
Мироточит
любимая.
Л’Акримозов, кстати. Такова фамилия ее любовника.
Но это внезапное перемещение во времени и пространстве
больше не повторится.
 
11.
Первый раз, первый раз изменил он.
Первый раз, первый раз позволил себе скрасить одиночество телом
невенчальным.
«Ей было 25? Или 45?»
Мысль летает как муха, садится
на нос, на бровь, на лоб, на колено, на локоть.
Выходит из квартиры, выходит из дома, просто выходит.
Сосед переезжает за город в деревянном ящике.
Вдруг слышит: неясная речь.
Откуда? Откуда?
Речь неясна, и близко нет никого,
и машина заводится по мановению.
Но угроза безмолвная скрыта в ее беспрекословном подчинении.
 
12.
Воздух в жаркий день ощущается только на скорости.
Но сегодня в воздух вселился ветер.
Ветер-перс. Ветер-гончая.
Сухая и короткошерстная гончая ветра бежит
вровень с машиной, высунув язык, и порою
смотрит таинственным глазом на Сашу.
«Скоро воспоследуют всадники на скакунах с головами, завернутыми
в тряпки, и с саблями наперевес. И полетят, полетят, полетят, полетят
головы неверных».
Крест сжигает грудину.
Чувствует Саша: «Надо пустить кровь страху».
Хоть и осталось его чуть-чуть на голове лысой.
Резина авто вкопалась в дымящийся асфальт.
Садится в тени зонтика, заказ: холодный чай со льдом.
Небо синее. Стекла зеркальные очков сверкают.
К ветряному лепету непонятному почти привык.
Через три тысячи километров свежее страшное море.
Через миллионы — горячее Солнце.
Где-то сзади земного шара — Луна.
Тая, лед умножает чай, длит время медитации.
Кинул кусок на асфальт — расплавился.
Мокасины со ступни, как лифчик с груди,
сбросил
и мясо на мокрое положил.
Шуршанье толпы: голый человек идет.
Совсем голый.
Член его стоит — потный стоячий х…,
как Ангел капотный «роллс-ройса».
Рассекает безумец. Крики, возмущение, полиции нет.
 
13.
Саша едет на совещание в небоскреба высоте.
И во время совещания пьет сладкую газированную воду.
Потом остается один, достает черную машинку
и сверлит ею себе отверстие в голове.
Проистекая мозгом
на бухгалтерский отчет.
 
14.
Л’Акримозов.

Колонка Константина Богомолова опубликована в журнале "Русский пионер" №56. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям