Классный журнал

27 ноября 2014 12:20
Произведение Виктора Ерофеева в равной мере может читаться и как колонка, и как рассказ. Может быть, оттого, что это произведение на стыке жанров, получился новый поворот темы эйфории. Неожиданный — это еще мягко сказано.

В КАЖДОМ светском мероприятии есть большая доза эксгибиционизма. Когда видишь, как матовым светом отражаются чудно промытые волосы светских девок, как вызывающи легкие платья, как расставлены ноги в чувственных чулках, как волшебны каблуки, как ложно задумчивы взгляды, как изобретательно накрашены ногти, ты готов изменить основной концепции своей жизни и признать, что одетая красавица во столько же раз сильнее раздетой, во сколько вера сильнее знания.
 
Об этом и зашла у нас речь в восхитительном иностранном особняке на Софийской набережной, напротив дивного итальянского Кремля… Мы с ним в последние годы виделись редко, и между нами постепенно сложились необременительные отношения пустой дружбы. Незаявленные антиподы, мы никогда не выясняли отношения. Мы только очистили их от взаимных обязательств, перевели в разряд случайных встреч, во время которых мы придерживались разной тактики. Он, высокий, в бабочке, напускал на себя шутливый тон, но при этом противоречил мне, словно выковыривая из будущего наш виртуальный спор:

— Я? За разумное, доброе, вечное! А вот что, если… — прибавлял он, и что бы он ни говорил дальше, я принимал его слова как бы на веру, мои глаза лучились добротой и пониманием. Я ему уступал сам не зная что, и этого было ему достаточно. Мы считали неприличным серьезно относиться друг к другу, подозревая, что серьезные разговоры омрачат наши юные воспоминания. Больше того, сделают из нас врагов. Мы дружески не уважали друг друга.
 
Он дружески не уважал меня, потому что, с его точки зрения, я был воплощением неприязни к разумному, доброму, вечному.
 
Я дружески не уважал его как воплощение высокопарных банальностей, которые множество людей как раз и считают культурой. Но я презирал его мир непоследовательно. Презрение со стиснутыми зубами — участь заядлых журналистов и профессионально пригодных правозащитников. Я к этим людям не принадлежал и преклонялся перед его особым даром.
 
Он был гений материализации идей. Если вы хотите отнять у человека талант, отведите талант на рынок и спросите, сколько он стоит. Мой друг заимствовал таланты у других. Его луженый желудок легко переваривал основы бытия. Призвание определялось через признание. К каждому таланту он подбирал соответствующий код признания: прижизненный, посмертный, но непременно бессмертный. Затейливый паук, он плел паутину из чужих цитат и собственных шуток. В конце концов все растиралось в тщеславную пыль. Любые творческие порывы он превращал в гору цветов, летящих на сцену, овации, миллионные тиражи, крики «браво!», «роллс-ройсы» с мигалкой.
 
Он знал: остальное несущественно.
 
В иностранном особняке он вел вечер, как всегда, элегантно, с юмором. Его фирменная добавка — флирт с залом и легкое, как прикосновение его длинных пальцев, домогательство по отношению к светским девкам с промытыми волосами. Это был феерический вечер виртуозной музыки довольно скучного толка, вечер презентации новой книги о культурных связях наших с вами культурных стран, а также вечер только что вышедшего путеводителя по долинам и взгорьям, пригоркам и ручейкам, а также вечер воспоминаний: с какими шекспирами я пил? В качестве незаметного довеска на вечере говорилось о любимых котах, бриллиантах, моторах BMW, венских поварах и опять же о виртуозной британской музыке.
 
Когда все закончилось и он вышел в большой зал с гобеленами зверей и царей, где официантки разносили напитки и шпажки с едой, на него накинулись все. Он дал три интервью, терпеливо жмурясь от дружеского света телекамер. Поговорил с дипломатическим корпусом. Ответил на вопросы стайки девок на каблуках и почему-то погрозил им пальцем. Взял с подноса стакан питьевой воды. От шпажек отказался.
 
По ассоциации со шпажками я вспомнил: в молодости он считал себя мушкетером, занимался фехтованием; его противник пробил ему маску и выбил передние зубы. Зубы у него были теперь в полном порядке. Напротив, смокинг, в который он врос, мне показался слегка заношенным, то ли от постоянных концертов, то ли от запоздалого равнодушия к каскаду наград и побед.
 
Я познакомился с ним в тот нежный период его жизни, когда он еще гордился знакомством с третьим секретарем какого-то райкома партии. В нашем институте он слыл любителем Брюсова и был комсоргом. Ловко, с разрешительной улыбкой любитель Брюсова расписывался на характеристиках юных сотрудников, не сомневаясь в их надобности для выезда в Болгарию. Тогда он и меня, из-за успешной дипломатической карьеры моего отца, считал приличным человеком. Он водил меня в Домжур пить пиво и есть черные сухарики с солью. Мы пили пиво, и он смотрел на меня с ласковым покровительством и глуховатой тревогой: во мне уже проступало темное пятнышко ненашести.
 
Его предки были из Восточной Европы, неустанно и неудачно защищавшей себя от русского империализма. Его дедушка сочинил популярное заклинание для католических детей, чтобы те не забыли национальную идентичность. Он же, восторженно чтя деда, научился быть верным другом непоследовательной, взбалмошной империи.
 
Он принял неизменную жизненную позицию: Кремль прав всегда. Вбери в себя эти слова и расслабься. Расслабься на всю жизнь.
 
Это был примерный сын. Однажды в качестве свидетельства нашей дружбы он убедил отца, книжно-музыкального профессора, пережившего сталинизм, объекта насмешек со стороны завистливых или слишком одаренных композиторов, пригласить меня на обед. Это стало концом нашей содержательной дружбы.
 
За обедом профессор стал восхищаться одним советским послом, который жил в моем подъезде под родительской квартирой. Он сравнивал его с великими людьми. Я же, сначала кивавший лишь потому, что хорошо знал этого великого человека, не выдержал и рассказал о пустой голове посла, любителя дешевых детективов и кассирш из гастронома «Грузия». Отец моего друга сорвал с шеи салфетку и покинул обед. Мой друг пригорюнился.
 
После этого мы еще какое-то время встречались вместе с женами или, хрустя сухарями, в Домжуре говорили о девках. Я никогда не видел его сильно пьяным, мы не делили женщин. Проект оргий витал, однако, у нас в головах, но проект в конце концов пригорюнился, как и мой друг после обеденного скандала.
 
Теперь, когда в сотый случайный раз мы оказались на одной территории в разных позициях: ведущего вечера и просто приглашенного, — мой друг, пригрозивший пальцем молодым девкам с необузданной энергией, обратился ко мне с приветом.
 
Он изменился: похожая на крупный боб голова и короткие усы покрылись, как изморозью, седоватыми волосами. Но лицо хранило черты молодости, что выгодно отличало его от тьмы мужчин и женщин с чудовищно переродившимися за жизнь физиономиями. Он сказал: эти юные создания хотели, чтобы он провел музыкальный вечер у них в Институте, и готовы были сию же минуту вести его куда-то в гости на ночь глядя. И добавил: если бы он знал, что я тут, можно было бы отправиться с девками на поиски приключений…
 
С тех пор как его папа весьма справедливо назвал меня молодым хамом, он взлетел высоко на метле телевидения, написал тысячи статей и предисловий о великих людях. Мы стали по отдельности набирать очки по дисциплинам, которые были чужды друг другу. Ему удалось не то чтобы обмануть — обаять многих творческих людей, дружбой которых он дорожил. Он работал с бессмертными произведениями гениальных музыкантов, достигая чувства сопричастности. От юношеского знакомства с третьим секретарем райкома до интимных бесед с писателями нобелевской лиги, организации мировых фестивалей, конгрессов, конференций — этот путь он прошел без меня и нашел величие шекспиров в простоте, как в той комсомольской характеристике: скромен в быту.
 
Когда на финальном этапе советской власти меня выгнали из Союза писателей, он благородно не перестал, в отличие от других, со мною здороваться. Он никогда не сказал мне ни единого слова порицания. Ни одного слова поощрения я от него не услышал. Он разделил для себя литературу на званых и незваных; фамилии последних предлагал писать с маленькой буквы, к ним по умолчанию относил и меня. Где-то в глубине души я этим гордился и знать не знал, знать не хотел, что он делал.
 
Много позже, случайно увидев его в телевизоре или как-то на фотографии, например, с Михаилом Горбачевым, я впервые обнаружил на его лице помимо блеска славы усталость. Но была ли эта усталость от окончательного покорения Эвереста Мировых Конферансье? Или от начинающейся болезни? Или от внезапного недовольства собой: ведь он — только объявляющий микрофон, который объявляет других, а не себя? Не знаю, я не мог ответить на эти вопросы.
 
Встретившись в иностранном особняке, мы сказали: что за ерунда! Мы живем на выходные уже многие годы в одном подмосковном таунхаузе, если так можно назвать (прищурился он) трехэтажный дом, построенный еще до того, как в русском языке появилось слово таунхауз, и ни разу не зашли друг к другу в гости! Надо бы как-нибудь там повидаться!
 
— Посмотришь мою коллекцию фарфоровых котов. Больше шестисот штук!
 
Он признался, что часто встречается с Эдиком Нарофоминским, который живет в том же таунхаузе и который, бедный, прошел через такое испытание…
 
— Сбить на машине старушку, причем не процентщицу! — поднял он палец, показывая, что снова шутит. — А сельсовет велел ему в этом месте дороги поставить за свой счет огромные фонари, как на аэродроме!
 
Мой друг поднял глаза кверху, почесал красиво подстриженный ус и замолчал, потому что был деликатным человеком. Но когда он сказал об испытаниях, свалившихся на голову нашего соседа, нехорошая мысль посетила меня и заставила побледнеть. Исходя из светских условностей, я не мог спросить его об этом, но я же всю жизнь жил против условностей.
 
— Слушай, — задушенным голосом сказал я и оглянулся, не слышит ли кто нас, — но ведь ты же умер!
 
Он, пригорюнившись, кивнул головой, соглашаясь со мною и вместе с тем предлагая не драматизировать летальное происшествие.
 
— Интересные мысли приходят в голову в новом положении, — сказал он, как бы слегка извиняясь за свое положение, но готовый сделать из него тему беседы и даже немного погордиться им. — Взять, например, слово ТЕЛО. Всю жизнь оно ассоциировалось у меня с юными девами, с чуть задранным подолом платья, высоким бюстом, влажным взглядом. А тут понимаешь, как парадоксален русский язык! Одно и то же слово для скабрезных игр и для мертвого человека. Мертвое ТЕЛО не менее значимо, чем живое ТЕЛО женщины. Язык делает с нами, что хочет… Нам ли с тобой, филологам (он прищурился, предлагая чувство локтя), не сознавать это?
 
— Да, — покорно, но с ужасом согласился я.
 
— Одно ТЕЛО манит, другое пугает. Это и по тебе видно… — добавил он (намекая то ли на недостатки моего тела, то ли на мою боязнь мертвецов). — По-моему, — продолжал он, — я сам это придумал, хотя, как читающий человек, я мог нечто подобное прочитать.
 
— Я не был на твоих похоронах и потому не сразу сообразил…
 
Мертвое тело грустно покачало головой.
 
— Хотя, — задумался я, — ведь все эти люди… Они тоже забыли, что ты умер?
 
— А ты знаешь, где мы находимся?
 
— В особняке, — удивился я странному вопросу.
 
— Может быть, в этом особняке уже все умерли…
 
— Как!?
 
— А ты приглядись…
 
— А чего мне приглядываться?
 
— Как ты сюда проник? Переселился?.. И никто не придал этому значения… — Он приблизил свое лицо к моему лицу. Его голос почти что торжествовал.
 
— Прости, — невольно отшатнулся я, — что я не пришел на твои похороны. Я был за границей, на отпуске в Черногории, и страшно переживал…
 
— Я бы тоже загрустил, если б с тобой случилось нечто подобное!
 
— Ты всего-то на несколько лет старше меня…
 
— А! Страшно тебе!
 
— Ты еще молодой, чтобы умирать!
 
— Похороны затмили жуткую опухоль… — Его лицо исказилось донеузнаваемости. — Но я — мушкетер. Я не жалуюсь.
 
— Мушкетер! Конечно, ты мушкетер! — подтвердил я.
 
Но мой друг уже не слушал меня. Он что-то вдумчиво вспоминал. Было ясно: он вовсе не переживает, что я отсутствовал на его похоронах…
 
— На похоронах были ВСЕ, — произнес он в полной эйфории. — Лучшие люди страны. Собрание гениев!.. Президент и премьер-министр, — он поднял палец, — прислали телеграммы соболезнования! А также венки! Особенно роскошно выглядел венок Президента. Десятки тысяч долларов! Премьер прислал пожиже, боясь нарушить протокол. А сколько душистых венков от жен, детей, наконец, моего донжуанского списка! Пришли девки, блондинки… с блондинками лучше спать, а с шатенками рожать… причесанные, подбритые где надо, в слезах! Отпевал меня уникальный игумен, приближенный к Патриарху! Были и иностранные представители. От «Вольво» — моей первой иномарки — до «Порша» — сам генеральный директор пришел! Гроб — итальянский, полированный, из красного дерева, со взбитой подушечкой и белоснежным покрывалом с барским отворотом. Не хуже, даже куда лучше, чем у Беллочки Ахмадулиной! Ваганьково… Не самое престижное кладбище, — с ноткой обиды добавил он, — но зато самое человеческое! Тут и Аксенов есть, и Есенин.
 
— Мои родители… тоже… тут.
 
Он не отреагировал. Наверное, он полагал, что вспоминать об этом недостойно его похорон. Он не спросил, когда они умерли. Но ведь и я никогда не спросил, когда умер его отец, пригласивший меня на тот скандальный обед.
 
— Да… — Он вышел из задумчивости: — Но почему твои родители получили могилу получше? Какие связи ты использовал? Моя-то — у забора. Гудки тепловозов. У самой железной дороги.
 
Я молчал.
 
— С Моцартом было хуже, — вдруг объявил он.
 
— Да, конечно, — беспомощно закивал я, понимая, что я не готов к такому разговору.
 
— Ладно! — ласково приказал он себе и продолжал уже вальяжно, выгибаясь, как кот: — Я, понятное дело, немного стеснялся, когда мертвым телом лежал на шикарной панихиде перед всей Москвой, добродушно испуская запах (хмыкнул он, склонный в мужском разговоре к физиологическим подробностям), но это плата за успешную жизнь. Невольно становишься прославленным покойником.
 
Он пошевелил пальцами:

— Я веду там вечера… Сею разумное, доброе, бессмертное! Успех! Слава! Я окружен вниманием. Есенин вчера перешел со мною на «ты»!

Колонка Виктора Ерофеева опубликована в журнале "Русский пионер" №50. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
50 «Русский пионер» №50
(Ноябрь ‘2014 — Ноябрь 2014)
Тема: ЭЙФОРИЯ
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям