Классный журнал

Вера Полозкова Вера
Полозкова

Взмечтательность

13 октября 2014 08:10
Поэт Вера Полозкова не просто пишет стихи в прозе для «РП». Она пишет то, что думает, причем именно в тот момент, когда пишет. То есть в своих колонках она добирается до чего-то очень важного для себя. У читателей «РП» есть такая же возможность, причем у них нет необходимости выкладываться (а вернее, выкладывать всю себя — на страницы журнала) так же, как это делает Вера Полозкова.

«МНЕ ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ, Иван, — писала я как-то на пятом курсе своему преподавателю по теории коммуникации, — через полгода я заканчиваю факультет журналистики МГУ, кафедру художественной культуры, и моя подруга Чуковская утверждает, что я человек неограниченных возможностей; я не бездарь, в русском сегменте Живого Журнала у меня около полутора тысяч постоянных читателей, и некоторые уважаемые люди прочат мне весьма даже будущность; я собираю книгу стихов к весне, уже не совсем первую; в качестве летних практик мне засчитывали рецензии в “Книжном обозрении” и “Афише”, эссе в “Искре-Spark”; я поработала в искусствоведческой программе на телевидении, попубликовалась немножко в хороших женских журналах; на прошлой неделе мы с одногруппницами отпраздновали наш последний звонок, окончание всех семинаров и лекций, и это означает, что теперь я могу позволить себе любой полноценный, серьезный фуллтайм — однако, Иван, я решительно не имею понятия, кем хочу стать и что именно мне нужно делать по жизни.
 
Я не вижу себя в глянце, самозабвение точеных редакторш в баночках, тряпочках и ста пятидесяти трех мужских постельных комплексах совершенно недоступно мне, смертной; я никоим образом не репортер, не новостник, не правдоруб, не правовед, не экономист, не охотник до желтизны, до крови, до политики, до светских сплетен; я, вероятнее всего, спокойный художественный критик, книжки, фильмы, спектакли, музыка — я чувствую нюансы и хорошо пишу, но не эксперт, не эрудит, не блестящий знаток какой-то конкретной из этих областей, поэтому в журнале мечты я еще года три была бы девочкой на подхвате, а в других местах втрое скучнее и почти ничего не платят».
 
«Я чувствую себя мошенницей», — писала я через полгода.
 
«Все как-то рьяно мечтают, а тебе уже, в общем, не о чем. Все грезят о чем-то большем, недостижимом, вожделенном, а ты как-то довольно быстро понял всему цену, везде был, на всех посмотрел, и все это больше не составляет для тебя никакой новизны и тайны — ни шоу-бизнес, ни Рублевка, ни литературные кулуары, ни прославленные редакции. Ни из-под какой двери больше не льется загадочного сияния. Ты уяснил для себя основные принципы, механизмы, методы, ты можешь в любой момент пойти куда хочешь, тебя везде возьмут — вот только ты никуда не хочешь и ничего как-то, в общем, не ждешь.
 
Ты знаешь, на что ты можешь рассчитывать, ты можешь сейчас, для разнообразия, написать диплом, съездить поучиться за границу, издать книжку, одну, другую. Изменятся только качественные и количественные характеристики: больше бабла, отточеннее стиль, свободнее жанровые границы. Начнется ленивое почивание на лаврах; долгие, преснеющие, изнурительные самоповторы.
 
В школу в шесть, в экстернат в четырнадцать, в университет в пятнадцать, быстрей-быстрей, и жить торопится, и чувствовать спешит, а в результате в двадцать, когда все ждут от тебя ну совсем взрослых свершений и подвигов, ты разворачиваешься на сто восемьдесят и идешь бухать, кутить и веселиться, потому что, во-первых, впахивать тебе откровенно не хочется, а во-вторых, если все сделать сейчас, можно спокойно помирать в двадцать пять — абсолютно состоявшимся человеком. А что тебе делать, когда ты греб-греб до Эльдорадо что было сил, пригреб — даже нет: мечтал-мечтал, а тут оно все на тебя последовательно свалилось, — ты осмотрелся, покивал, мол, да, действительно, молочные реки, кисельные берега, сапфиры и рубины можно горстями пихать в карманы, королевская династия жмет тебе руки; но в целом все так же, как и везде, в два дня приедается, делается скучно и приторно; а это ведь было все, чему ты не позволял проглядываться даже в самых смелых фантазиях».
 
Я читаю это теперь с большим умилением: в двадцать лет «мечта» окончательно исчерпала себя как идея первенства в любом из социальных соревнований («Карьера», «Образование», «Признание в профессиональном сообществе», «Кто твои друзья»), и это было, конечно, разочарование и крах. Это что, все? Так просто, что ли? Я всерьез мечтала поступить в МГУ — ушла в экстернат и окончила два класса за год, чтобы поскорей. Я грезила поработать в нескольких особенно культовых тогда изданиях. У меня были кумиры, теперь я знала лично многих из них. Все получилось. Все стоило втрое меньших усилий, чем грозилось. Ничто не принесло и тени умиротворения.
 
Деньги не были для меня хоть сколько-нибудь целью даже в девятнадцать, когда их не было вообще. Машины у меня нет до сих пор: никогда не хотелось. Квартиру я снимаю. «Завести семью» вообще никак не могло быть мечтой мыслящего человека, тогда казалось, это может всякий, для этого не требуется никакой избранности. По-настоящему, жгуче хотелось славы: преимущественно как универсального способа бесконтактно утереть нос всем тем, кто в меня так обидно не верил в юности. Жаль, никто не предупредил меня, что у этого лекарства от собственной ничтожности такое количество побочных эффектов.
 
Теперь, когда пережиты и мучительное подростковое тщеславие, и жажда отыграться, и приступы ревности к каждому, кто в чем-то величина, если мне и доводится мечтать, то только о небольшом, персональном бессмертии. Бессмертия нашему брату выдают ровно двух видов: великие книги и любимые дети. Оба — плоды кропотливого, самоотверженного, подробного труда. В обоих поровну Бога и тебя, волшебства и повседневного усердия: ты только проводник и книгам, и детям, никакой, конечно, не хозяин, не директор, но только от твоей чистоты, дисциплины и мудрости зависит, насколько чисто ты обрабатываешь и передаешь Господни сигналы. Насколько мало создаешь им в пути помех.
 
«Поэтому, — пишу я теперь, восемь лет спустя, в постах для друзей, — я никогда не завидую чужому баблу — ни на какое бабло не купишь любящего отца, ненормальных друзей юности с тем же диагнозом, что и твой, или собственную великую книгу, написанную сравнительно молодым, а все остальное в целом тщета; и никогда — любви и семье, потому что это очень много прежде всего работы над собой (тебя топтали в детстве — а ты растишь целых, непуганых детей, тебе приказывали — а ты договариваешься, тебя предавали — а ты своих не сдаешь), но мучительно завидую творческому бесстрашию и упорству, которого мне досталось очень мало. Я вообще не умею толком последовательно работать, у меня ненасытный внутренний критик, и каждому, кто способен по пять часов ежедневно рисовать, сочинять музыку или расписывать эпизоды, — я завидую, как душный бездарь, до икоты. Я завидую даже законченным графоманам: пока они пишут — а пишут они помногу, — они совершенно счастливы. Мне очень до них далеко. И вообще, единственный навык, который гарантированно приводит к счастью, — это умение пахать без продыху, бурить, пока не хлынет ключевая вода, а она обязательно в какой-то момент прорывается. Я была хваткая, очень легко по верхам запоминала, никогда особенно не корпела над уроками, чтобы хорошо учиться, имела богатое воображение и теперь по всем показателям проигрываю людям, у которых все это время была просто_каменная_задница».
 
«Ерунда, — пишет мне в комментариях мой друг художник, тоже рассчитывающий на свою небольшую порцию бессмертия, но слишком ленивый даже для того, чтобы подать на него заявку. — Все должно прийти само. Я вот жду, когда найду в лесу целый КамАЗ гениальных картин и выдам их за свои».
 
А я мечтаю о таблетке, как в фильме Limitless, после которой весь заветный, годами выстраданный текст хлынет с потолка и я за неделю, не вставая из-за стола и на восемь кило похудев, напишу книгу, о которой мечтаю. И сразу, конечно, детокс и отпуск, ни-ни. И только через полгода — еще разок.
 
«А что ты делаешь для сбычи мечт? Я вот в надежде на КамАЗ каждый день гуляю по лесу».
 
Каждый раз, когда ресница падает, часы и минуты на электронных часах совпадают или экскурсовод указывает место, где загадывают желания, я говорю «Написать пьесу» или «Написать сказку», а потом сижу и долго жду когда. Это было бы даже смешно, если б не было такой идиотской правдой.
 
О, мы люди, для которых изобрели поговорку: «Есть мечта — беги к ней. Не можешь бежать — иди к ней. Не можешь идти — ползи к ней. Не можешь ползти — ляг и лежи в сторону мечты». Мы производим тысячи движений в десятках направлений и кажемся себе и прочим невероятно деятельными людьми, но правда в том, что все это время мы лежим с травинкой в зубах, щурясь на облака, строго в направлении мечты, изредка перебрасываясь краткими остротами. Когда мы были очень юны, мы мечтали с такой страстью и яростью, что, когда все — в несколько лет — сбылось, мы не знали, куда нам укрыться от наших осуществившихся желаний. Теперь мы никуда не торопимся. Мы смакуем. Мы вспоминаем, как мы это славно умели в детстве — предвкушать. В мире, где люди этому совсем разучились — возьмите кредит, не откладывайте, повышайте эффективность, покоряйте, рвитесь на британский флаг, здесь и сейчас, вы этого достойны, — мы только праздные созерцатели, певцы прокрастинации, математические погрешности, вечные неоправдыватели больших надежд. Потому что мечта — это процесс, конечно, никакой не результат. Результат длится сорок секунд осознания, что процесс завершен, далее следуют месяцы пустоты и поиска новых целей. Мы не спешим. Мы сочиняем оскаровские, букеровские и нобелевские речи. Мы успеем.

Колонка Веры Полозковой «Взмечтательность» опубликована в журнале "Русский пионер" №49. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".
 
 
Все статьи автора Читать все
     
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (2)

  • Анна Сарибекян
    14.10.2014 20:08 Анна Сарибекян
    Вера, признаюсь честно: перечитала несколько раз в надежде убедить себя, что Ваш текст - "да, ладно, ничего особенного".
    Блин, потом поняла, что может и "ничего особенного", если, конечно, сравнивать с пронзительной грустью Ремарка и самообреченным цинизмом Довлатова (прошу прощения за затейливость, просто реально так почувствовалось, точнее, чувствунулось).

    Вера, как же я завидую Вам, как автору этой строчки: ''...Бессмертия нашему брату выдают ровно двух видов: великие книги и любимые дети. Оба — плоды кропотливого, самоотверженного, подробного труда.".

    P. S. Никак не получается разочароваться в Вашем тексте - уже второй день, как. )).
  • Анна Сарибекян
    15.10.2014 11:22 Анна Сарибекян
    Да, комментирование текста Веры Полозковой вынуждает быть дотошной.

    So, "...с пронзительной грустью Ремарка" я заменяю на "с незаживающей грустью Ремарка", потому как "пронзительная" часто аккомпанирует "грусти", отчего это словосочетание уже приобрело некоторую клишированность.

    P.S.)).
49 «Русский пионер» №49
(Октябрь ‘2014 — Октябрь 2014)
Тема: МЕЧТА
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям