Классный журнал

Дмитрий Якушкин Дмитрий
Якушкин

Рефлекторный страх

30 июня 2014 09:59
Экс-пресс-секретарь первого президента России и публицист Дмитрий Якушкин увидел в Андрее Тарковском что-то совсем особенное — и смог этим поделиться. Искренность, камерность, интимность… И это все о нем. О Дмитрии Якушкине.
.
Для меня, возможно, это одна из немногих сцен во всем мировом кино, которую я не только хорошо представляю, вплоть до того, как она развивается кадр за кадром, но еще часто пересказываю, когда нужно провести какие-то параллели в разговоре, либо же просто при подходящем случае вспоминаю про себя, а такие случаи, как показывает жизнь, имеют тенденцию повторяться… Вообще, все в этом 10-минутном отрывке узнаваемо, хотя и впиталось не в один определенный момент, а, скорее, накапливалось постепенно, да и в разном возрасте.

Проулок, по которому под дождем идет-бежит главная героиня, похож на район из детства — утраченное ныне Замоск­воречье, где на «татарских» улицах еще недавно оставались такие одноэтажные домики — проходные на фабрики или в автопарки. Из того же раннего времени и необъяснимое ощущение того, что летом в Москве хотя могло быть и очень жарко, но чаще, чем сегодня, случались грозы, и в целом по жизни тебя окружало больше воды — и улицы не переставая поливали, и Обводной канал с рекой находились рядом, а в них даже решались нырять почти что напротив Кремля, и на Трубной площади после сильного ливня вода могла стоять такая высокая, что трамвай застревал на спуске с Рождест­венского бульвара.

Проходная в типографию с турникетом, эбонитовыми телефонными аппаратами, конторкой, строгим «вохровцем» — образ из более позднего периода: я помню входы-выходы в огромном типографском комплексе «Правды» на Ямском Поле. Так же как и извергавшие жар линотипы. С них — а тогда все делал почему-то второпях — хватал, завернув в обрывок бумаги от ненужных гранок, чтобы не обжечься, свинцовую строчку с каким-нибудь исправленным в последний момент по подсказке корректуры словом и бежал с ней к верстальному столу, где была металлическая рама с зажатым в нее текстом почти готовой газетной полосы, и верстальщик Паша деревянной рукояткой своего шила вбивал эту строчку в нужное место. Но стоит ли дальше углубляться в печатный производственный процесс, который радикально изменился за последние 30 лет? Дело не в этом. Пересматривая эту сцену, понимаю, что ее можно интерпретировать именно в том ключе, который тебе в данный момент ближе по настроению. В ней много всего. Например, тема того, как работалось твоим родителям — и до войны, и после нее. Они могли не быть издательскими редакторами, связанными с идеологией, но все профессии в то жесткое время пронизывало чувство ответственности. Здесь показана также тема взаимоотношений в коллективе, который делится на чужих и тех, кому можно доверять, и тема взвинченности людей на работе, и их желание оградить себя от ненужных проблем и вместе с тем, узнав что-то такое личное о человеке, начать исправлять и вмешиваться в его жизнь, и разные характеры. Но я, конечно же, чаще всего вспоминаю близкий мне профессиональный аспект всего этого эпизода: ввергшую в панику и поднявшую в непогоду героиню мысль о нелепой и опасной ошибке. Вспоминаю собственную въевшуюся привычку вычитывать тексты вдоль и поперек, в общей сложности пропустив через себя тысячи и миллионы букв и слов, проверять заголовки и «лиды» на предмет того, соответствуют ли они тому, что на противоположной полосе, смотреть, чтобы «фонари» (иногда выделяемые по просьбе автора прописные буквы в начале абзацев) по вертикали не складывались в какую-нибудь глупость… И хотя тексты со временем стали принимать из формы заметок форму пресс-релизов или цитат, но по-прежнему ловишь себя на мысли, что смотришь на какую-нибудь строчку в упор, да еще по нескольку раз, и все равно опасаешься не увидеть по какому-то подлому закону в ней чего-то такого несуразного, что становится чрезвычайно очевидным намного позже: утром, на следующий день, после прихода тиража — одним словом, в тот момент, когда изменить что-либо безвозвратно поздно, и в голову тогда приходит безумная мысль: а можно ли попытаться скупить весь тираж и сделать так, чтобы это никто не увидел? Спасало иногда то, что у некоторых газет было два выпуска: дневной — на провинцию и центральный — на Москву, и, таким образом, была возможность исправить вечером то, что проморгали каким-то образом после обеда…
 
P.S. Перед тем как написать про рефлекторный страх текстовой ошибки, я позвонил двум легендарным газетчикам, делавшим в 60-е и 70-е годы одну из самых живых в стране газет — «Комсомольскую правду». Главный редактор Борис Панкин вспомнил множество «ляпов», начиная с пропущенной буквы «л» в заголовке «Приказ Верховного Главнокомандующего» и подписанного при нем в печать заголовка «Молодые патриоты, вас ждет Сибирь» в подборке материалов, посвященных освоению целины, и заканчивая «фонарями», образовавшими матерное слово. А очеркист, журналист-международник и спортивный репортер Павел Михалев рассказал мне про вторую, непарадную дверь в кабинете главного редактора, откуда того всегда могли увести, минуя редакционный коридор, и уж никак не сговариваясь со мной сразу же вспомнил Маргариту Терехову в «Зеркале» Андрея Тарковского: «Ну да, я понимаю, ты ищешь что-то такое, что случилось у нее…».

Колонка Дмитрия Якушкина "Рефлекторный страх" опубликована в журнале "Русский пионер" №47.

Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".

Все статьи автора Читать все
   
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
47 «Русский пионер» №47
(Июнь ‘2014 — Август 2014)
Тема: Андрей Тарковский
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое