Классный журнал

Николай Фохт Николай
Фохт

Зона Рублева

03 июня 2014 09:45
Ответственный следопыт «РП» Николай Фохт из номера в номер решительно раскрывает исторические тайны. Сегодня станет ясно, существовал ли в реальности иконописец Андрей Рублев.

Ну вот, я опять заблудился.

Это какое-то проклятое шоссе, Ярославское. Для меня. Все ведь ясно как на ладони: едешь себе прямо, потом сворачиваешь один раз куда тебе надо. А ведь нет — давеча вон как стыдно было. Поехали в Гаврилов Ям — делов-то, три часа езды по прямой, только в самом конце, километров за пятьдесят до Ярославля, надо свернуть налево, по указателю. А ведь нет, свернул на сороковом километре от Москвы, поддался искушению «гуглмапы»: эта вражеская карта сулила объехать все пробки и быстрее доставить. А завела в болото — в самом прямом смысле.

Теперь мне надо в Радонеж. И если бы я там никогда не бывал! Я там не только бывал, я вообще рядом, в этих местах, можно сказать, детство провел. Знаю я этот Радонеж и всегда знал — там была сначала тайная, а потом явная купель. В советские времена, кажется, туда съезжались несознательные, темные мужчины и женщины, чтобы окунуться в якобы священные и целебные воды источника. Для меня, октябренка, пионера и комсомольца, связь купели и Сергия Радонежского была белым пятном, а может, и пробелом — это несмотря на то, что регулярно ездили в Загорск, знали Лавру как свои пять пальцев: где там пирожки дают, где «Святая Троица» висит, в котором часу колокольный звон. От Калистова на электричке рукой подать, а Радонеж — еще ближе: на велосипеде полчаса, минут сорок, если на сбор земляники отвлечься.

И в новое время был: от советских времен осталось реальное бездорожье до купели, но зато приятная дорога к храму — Преображенская церковь воссоздается стремительно, на государственном уровне.

И вот так бездарно свернуть — опять по навигатору. И заехать в какой-то ужасный садовый-дачный поселок — с дачами, шлагбаумами, глухими заборами.

Еле вырвался оттуда, думал, застряну навсегда. Да еще бензин на нуле, пришлось возвращаться до безымянной АЗС — но с кафешкой и туалетом.

За прилавком — молодые женщины нетитульной какой-то национальности в одинаковых шерстяных носках. Вежливые. Хит этого места — блины. Ну не знаю… Блины — дело такое, сложное в исполнении, шансы, что они, во-пер­вых, вкусные, во-вторых, со свежей начинкой, в этой безлюдной местности бесконечно малы. Картинки блюд на баннере (или как он там называется) разительно отличаются от еды в реальности: у изображений вид домашней еды, а у самой еды — больничный, она в прозрачных пластмассовых коробочках.

Я увидел яичницу — вот оно, спасение: яичницу почти точно нельзя приготовить заранее и положить в холодильник до лучших времен. Тем более я разглядел за спиной продавщиц штуковину, которая напоминала сковородку.

— Из трех яиц? — тихо спросила женщина.

Я еще забыл сказать, что роли у тихих женщин в носках были распределены четко: та, что чуть старше и с меньшим акцентом, стояла у безликой двери и выдавала ручку от входа в туалет. Ручка, она какая… Она точь-в-точь ручка от старого окна, от фрамуги — с четырехгранным штырем на конце. Без этого устройства туалет не открывался. А вторая, та, что глаз поднять стесняется на покупателя, — та занималась всем остальным.

— Из трех. И кофе.

Я сел к окну за один из трех столиков. Хотя силы на исходе — одна надежда на кофе с яичницей.
 

Зачем я тут, в этом таком родном и опять таком враждебном пространстве, на этой длинной и неотремонтированной дороге? Мне нужен Рублев.

Ведь многие думают, что Андрей Рублев, великий русский художник, иконописец и вообще, преподобный, а значит, святой, — реальный человек, и в этом нет сомнений. Я, между прочим, тоже так думал. То есть я, разумеется, понимал, что есть кое-какие нестыковки, что наверняка маловато данных о Рублеве, что его произведений не так уж много и что вообще, кое у кого может возникнуть вопрос: «А был ли Рублев?» Я когда с ленцой и прохладцей брался за дело, уверен был, что все эти сомнения — суета и попытка раздуть несуществующую сенсацию. Как с Шекспиром, который в результате все равно оказался Шекспиром.


Ну кто из здравомыслящих сомневается в Рублеве, если он написал «Троицу»? Как мало данных, если известно точно, что он умер в Андрониковом монастыре 29 января 1428 года, хотя и не точно ясно, где и когда родился? Основные даты его жизненного и творческого пути известны: был тихим и смиренным, вместе с Феофаном Греком расписывал Благовещенский собор Кремля и Успенский собор во Владимире, с Даниилом Черным делал росписи и писал иконы для Успенского собора на Городке под Звенигородом и, конечно же, в Троицком соборе Троице-Сергиевой лавры — во имя Сергия Радонежского. Его он, может быть, знал лично — хронологически такая вероятность имеется. А еще, возможно, Рублев был свидетелем, а то и участником Куликовской битвы — и оттуда, собственно, набрался вдохновения и гордости за величие Руси.

Ну и так далее.

Я, не скрою, в этом деле выбрал как бы тактику и позицию адвоката дьявола: мол, допустим, все сомнения верны, и что тогда? Я стал читать, смотреть, путешествовать — по рублевским местам. И постепенно несущественные нестыковки переросли в непреодолимые противоречия, и я не то чтобы засомневался — я понял, что никакого Рублева не было. Или был, но совершенно не тот. Что же меня заставило так резко изменить ракурс?
 

Перечитывая биографические сведения о преп. Андрее Рублеве, я стал что-то смутно припоминать. Ну конечно! Когда расследовал дело о библиотеке Грозного, прогуливались мы с моей школьной учительницей Ларисой Ивановной, сотрудницей Музея им. Андрея Рублева, по внутреннему дворику Андроникова монастыря. Прямо, надо сказать, около пямятника Рублеву. Рассуждали о том, что в этом библиотечном деле правда, а что — миф, вымысел. Лариса Ивановна привела пример мифотворчества вокруг русских святынь. Мол, есть мнение, будто надгробие Андрея Рублева, которое указывало на Андроников монастырь как на последнее прибежище иконописца, — ненастоящее. Выдумана была эта история специально, чтобы сохранить сам монастырь: его хотели снести и что-то советское взамен построить. Ложь во спасение. Но во всех самых официальных источниках и даже в Википедии (это шутка, друзья) однозначно говорится о последних годах в Андрониковом мо­настыре, о смерти во время эпидемии чумы (причем даже есть специальное исследование, что смерть наступила от чумы бубонной), о захоронении на соответствующей территории. А вот не так давно нашли рядом с алтарем останки, которые, как предполагают, с большой долей вероятности принадлежат монахам Андрею Рублеву и Даниилу Черному. Уже хотел звонить Ларисе Ивановне и уточнять (а это значило признаться в невнимательности — учительница за это по головке не погладит), но помощь пришла, откуда не ждали. Я нашел не старый еще фильм канала «Культура» «Загадка Андрея Рублева», с живым еще Саввой Ямщиковым, да там много кто еще живой…

Ну вот, поначалу «Культура» как «Культура»: про великое значение Рублева, про могильную плиту, расшифрованную в сорок седьмом году прошлого века архитектором Барановским, про кости у алтаря и попытку воссоздать внешность и так далее. И вдруг — бац! Ни с того ни с сего на тринадцатой минуте ленты мужчина в очках Борис Дудочкин с тонкой улыбкой на устах заявляет, что плита, которую открыл Барановский, — фальшивка. Надо сразу сказать, что Дудочкин — заведующий отделом Музея им. Андрея Рублева. То есть просто так сообщать подобное ему нет никакого смысла. И окончательно добил меня Дудочкин, когда, уже почти открыто смеясь, комментировал кости у алтаря. По мнению ученого, ни при каких обстоятельствах это не может быть захоронением Андрея Рублева и Даниила Черного, какие бы заслуги у них перед Русью ни были. За тысячу лет православия не было подобных случаев. Скорее всего, останки эти — следы погоста, обычного кладбища, рядом с которым построили нынешние здания монастыря: монастырь и храм перестраивались, поэтому немудрено, что зашли на территорию маленького кладбища, может быть, семейного захоронения. Короче говоря, во времена Рублева не было тут алтаря. И облик какого же человека восстанавливал судмедэксперт Сергей Никитин, который в этом же фильме заявил, что Солоницын из фильма Тарковского больше похож на настоящего Рублева, чем памятник Рублеву на теперь уже так называемой могиле гения, где мы с Ларисой Ивановной и прогуливались?

И я первый раз отрекся от Рублева.
 

Второго, как и положено, не пришлось долго ждать. В этом же кино, уже в самом финале, Савва Ямщиков вдруг загрустил и сообщил, что с годами он все больше и больше сомневается в том, что «Троицу» написал Андрей Рублев. Кстати, знакомые Ямщикова тоже упоминают об этих сомнениях. Я нашел даже видеозапись, где Савва Васильевич еще более эмоционально сомневается. Вы посмотрите, говорит он, где «Троица» и где Звенигородский чин — в том смысле, что, если Рублев автор икон чина, как он мог написать «Троицу», другой уровень? И еще, продолжает Ямщиков, меня мучает один вопрос: почему в летописных упоминаниях Андрей Рублев всегда последний? Феофан Грек, Прохор с Городца и — Анд­рей Рублев. Даниил Черный — и Андрей Рублев. Если он был знаменит при жизни, почему упоминается в последнюю очередь? Это абсолютно совпало и с моими мыслями. Нет, я все читал, знаю версию: мол, упоминали по старшинству. Знаю, но не верю в это. Предположим, Феофан Грек был действительно авторитетной фигурой. Но Прохор с Городца, Даниил Черный — даже если каждый из них старше, Рублев должен был считаться важнее: он единственный участвовал во всех главных проектах того времени. Думаю, он везде должен стоять на первых местах. Было что-то такое, что не позволяло выпячивать Рублева. Что? Может быть, он был не тем, за кого его впоследствии выдала церковь? Что могло заставить церковь в XIV—XV веках «прятать» гения за спинами проверенных, заслуженных товарищей? Первое, что приходит в голову, — происхождение. Ведь известно, что Андрей Рублев воцерквился довольно поздно, после тридцати, — почему, что он делал до этого и почему все-таки стал иконописцем? Может быть, Рублев был иностранцем? Причем не таким, как Феофан, а другой веры, точнее, другой ветви христианства; а что, если он был католиком? Итальянцем! Ведь есть версия, согласно которой автор «Троицы» — италь­янский художник, не византийский даже. Настолько икона по стилистике не похожа на русскую живопись. О чем, как мне кажется, и говорил Ямщиков.

И я отрекся от Рублева второй раз.
 

А тут еще история с голубцом. В двух словах: «Троицу» переписывали, записывали, отмывали, расчищали и правили все шестьсот лет. В результате до нас икона дошла в сильно измененном виде. Изменен рисунок — лица ангелов подправлены: например, убрана горбинка носа. Те, кто восхищается цветовой гаммой иконы, могут вообще-то остыть и немного расслабиться: какова была первоначальная гамма, вообще неизвестно. У меня лично есть подозрение, что была она как раз активной, насыщенной и красного там было больше. Порубиновей был первоначальный красный. А знаменитый голубец, нежный цвет на хитоне центральной фигуры Сына, — вообще краска «берлинская лазурь»; ее только в начале восемнадцатого века изобрели. Вообще, тяжело читать про то, как улучшали «Троицу», ножом по сердцу, железом по стеклу. И, главное, вообще никакой уверенности нет, что икона выглядела именно так, а не была тотально переписана намного позднее, может быть, даже после Ивана Грозного… Да что там Грозный — оклад для реставрации сняли в начале двадцатого века. Значит, ее вообще заново могли написать хоть в девятнадцатом. Тем более эти трещинки красочного слоя, кракелюры эти. Раньше никто не задумывался, а теперь все знают: на лицах ангелов отсутствуют кракелюры! Значит, жи­вописи нет и ста лет! Нет, не так, еще хуже: когда Гурьянов взялся реставрировать «Троицу» в 1904 году, уже тогда не было кракелюров (существуют фотографии иконы перед работами). То есть можно предположить, что «Троица» переписана в начале девятнадцатого века. И версия о современном итальянском художнике становится совершенно реальной.

И я третий раз отрекся от Рублева.


Вот я и еду в Радонеж. По всему выходит, Рублев родился тут, земляк Сергия Радонежского. Практически москвич. Мне важно оказаться в этом месте, посмотреть окрест, глотнуть того самого воздуха, может быть, даже зачерпнуть из местной реки Пажи водички — а то и на вкус попробовать: сладка ли? Обычно в таких ключевых местах разгадка возникает сама собой, безвыходная ситуация поворачивается совсем другой стороной и все само собой складывается.

И вот заблудился.
 

Тихая женщина принесла яичницу. Представьте себе: на белейшей одноразовой тарелке — три желтка в нежнейшем нимбе своих белков. Девственная глазунья: ни лука, ни, боюсь, масла, ни перчинки или солинки. И композиция, которая в другое время не вызвала бы столько эмоций: желтки как бы составляли равнобедренный треугольник с очень острыми углами. Она, яичница эта, светилась изнутри, она как будто страдала от своей непорочности, мучилась невыразимой неделимостью и отдельностью своих желтков. Эта глазунья, одним словом, была совершенна, и я съел ее в один присест — чтобы никто больше не видел этой красоты, чтобы никому она не досталась.
И сразу грянул внезапный ливень — как у Тарковского в финале. Осталось только белому коню забрести на бензоколонку.

Или единорогу.

Я понял, что это знамение, что это и есть разгадка всего. Быстро выпил кофе, сел в машину и поехал в Радонеж — я точно теперь знал дорогу, навигаторы не нужны.
 

В Радонеже — красота. Этот интенсивный ландшафт окрест: природа будто не согласна с формальным названием местности — «равнина»; природа предлагает причудливость, изменчивость; качество перепадов высоты компенсируется час­тотой этих перепадов; ты не в горах, но глаз не видит уныния. Черный переходит в коричневый, почти в киноварь по необъяснимому алгоритму: где-то должен быть сбой, шов, перебой — но его нет. Зелень, которая повсюду, не видна, не явна — зеленого больше всего, но его как будто нет! Чудо.

Рядом лавка, где торгуют иконками, магнитиками и съестным. Выбираю последний пирожок с капустой. «Вас дожидался». — Милая женщина в платке прерывает благообразный разговор с серьезным мужчиной, чтобы отпустить мне. Откусывая и вприхлебку с кофе иду не к источнику даже, а на кладбище. Погост на пригорке — это остатки насыпных валов, именно тут и стоял Радонеж, город. И в городе этом, на этом кладбище все и прозрачно и тёмно, запущенно и ясно; одиноко и, разумеется, соборно. И на обратном к автомобилю пути — колокольный звон. Какой-то современный, чуть ли не регги; в загнанном ритме, взахлеб: ну что, убедился?

Да я убедился, если честно, чуть раньше даже, в Успенском соборе на Городке, под Звенигородом. Там остатки росписи Рублева — крест Голгофы, белый на голубом. Прости, конечно, Господи, но ничего, кроме слова «дизайнерский», сказать не мог. Я, кстати, в экстатическом восхищении произнес мысленно «дизайнерский» — для начала русского пятнадцатого века это фантастика. И так просто сделано, необъяснимо. Потом в Саввино-Сторожевский монастырь. И вид от стен монастыря такой… да такой же, как и в Радонеже. Чуть покрупнее форма, но содержание такое же сумасшедшее. Эта плавность в каждой линии, в каждом цветовом переходе. Честно скажу, я восхищался античными морскими пейзажами Кипра, ренессансными, буколическими лугами английского Брайтона — там все четче, резче, графичнее, даже не побоюсь сказать, понятнее. Тут прямо загадка, неочевидность и гениальность этой красоты, линий и цвета. Зашел в Рождест­венский собор — тут, в принципе, тоже могли быть работы Рублева и Даниила Черного, но я знаю, что вокруг — современная роспись, очень хорошая, на мой взгляд, нестилизованная. Она заметней, ярче, когда минимум освещения. Тоже маленькое чудо.

Пока присматривался, подошел деловой батюшка.

— А вот помогите прибрать в храме после службы. Надо пол оттереть от воска. Вот скребок и вот щетка с совком. Скребком посильнее надавливайте и интенсивнее скребите. И в совок. И в мусор. — Батюшка инструктировал наглядно, заразительно. — Понятно?
Ну а как не понять? Я смиренно и истово принялся за уборку, перенимая технику у нескольких женщин, прихожанок. Я-то знал, за что мне это послушание назначено. И, считаю, справедливо.

Часа не прошло, мы убрались в храме, он притих, затаился и стал отдыхать — до утра.
 

Последней точкой стала Третьяковская галерея, зал древнерусского искусства. Там и Рублев, и Феофан Грек, и Даниил Черный. Я сделал так: встал у входа в зал так, чтобы в поле зрения попадал и Звенигородский чин Рублева, и Праздничный чин, и «Троица». Несложно выбрать, найти эту позицию. И, когда выберешь ее, когда найдешь и просто посмотришь, панорамно так перейдешь слева направо, многое окончательно прояснится.

А именно: Звенигородский чин и «Троицу» написал один и тот же человек. Именно человек, потому что все-таки различия есть. В звенигородских иконах видна и рука Даниила Черного — в «Троице» его нет. И, кстати, там же, в Третьяковке, стало окончательно ясно, что «Донская Богоматерь» все-таки написана не Феофаном Греком, а оборотная сторона, «Успение», — им. Донская, как и Владимирская, — это Даниил Черный с Рублевым. И действительно, согласен с исследовательницей Рублева Бажовой: «Успение» — греческая живопись, визайтийная, а Богоматери — русская. Они различаются, очень различаются.

И «Троица» — русская, рублевская.
 

Заявляю прямо: я пришел в Третьяковку с уже готовым ответом — просто все подтвердилось. Я уже знал, что «Троицу» написал Рублев, что Рублев был. Сейчас попытаюсь объяснить, почему я так решил.
 

Итак, был период отречения от Рублева. Версия, что главная икона, «Троица», не могла быть написана русским иконописцем. Скорее всего, ее создал греческий или западноевропейский (итальянский, скорее всего) мастер. На несколько дней эта версия прочно утвердилась в моей голове.

Сначала я думал на Феофана Грека. Кроме того что он грек, очень уж похож художественный метод, которым пользовался автор «Троицы», на метод, примененный Феофаном в «Успении Богородицы». Грубо говоря, это кадрирование, укрупнение плана — в переносном смысле тоже. То же сделано в «Троице». Лишние объекты, повествовательные фигуры и детали вычищены. На преображении богословского смысла я останавливаться не буду, но с точки зрения композиции это великолепное решение. Таким образом, ход повторен, красота неземная — значит, Грек?

Нестыковка вылезла сразу. Даже по уровню рисунка Феофан уступает. Его кадрирование хоть и безусловный шаг вперед, но все-таки в принципе не такое радикальное, как в «Троице». Композиции икон Феофана Грека хоть и симмет­ричны, как и все, в общем-то, иконы, но симметричны, так скажем, примитивно. «Троица» вписана в гармонию, в многократно повторенную гармонию. Симмет­рия «Троицы» не для порядка и строгости, а для космического совершенства. Не грек. Ни Феофан, ни какой-либо другой византиец. Я просмотрел довольно большое количество византийских изображений — там есть иконы, уровень рисунка которых превосходит умение Феофана Грека и практически равен рисунку Джотто или Дуччо — но абсолютно традиционный уровень композиции, вообще художнической философии. К тому же вот еще какое соображение. К «Троице» имеет отношение Иван Грозный. Он забрал икону в роскошный оклад, а по некоторым версиям, передал Троице-Сергиевой лавре оригинал или авторскую копию иконы. Иван Грозный вообще-то знал толк и в западной литературе, и в западном изобразительном искусстве; коллекционировал книги, иконы, картины, графику. Он мог преподнести «Троицу» как образец, как бы волюнтаристски продвинуть иконописное искусство на Руси. Совершить то, что уже в открытую делал Петр I. Не с иконами, конечно, а вообще, с бородами, кораблями и образом жизни. С Грозного сталось бы. Но он не мог этого сделать. Если бы это была византийская икона, Иван IV с большей радостью сообщил бы, что она византийская, переехала вместе с бабушкой Софьей Палеолог из Константинополя. На тот момент византийский артефакт был важнее. Но ведь, возразит кто-то, он мог за русскую икону выдать работу итальянского мастера. Ведь мы выяснили, когда раскрывали тайну библиотеки Грозного, что в Москву Софья Палеолог из Константинополя попала через Флоренцию; сам Папа Римский способствовал ее браку с Иваном III и даже выделил приданое. Может быть, в качестве приданого и иконку хорошую сунул? А кто из итальянцев мог написать «Троицу»? Чтобы это были современники все-таки не Грозного, а его деда. Из главных имен, уровню которых соответствует «Троица», это, конечно, Джотто и Дуччо. Оба этих гения совершили прорыв и возрождение, но они стилистически не похожи на «Троицу». Ни рисунок, ни колористика, ни композиция. Ну правда: это должно было где-нибудь повториться в их произведениях. Ни грамма совпадений.

Ладно, чего тянуть резину, скажу: на мой скромный взгляд, «Троицу» кроме Андрея Рублева могли написать только два человека — Микеланджело и Леонардо да Винчи. И судьба у них чем-то похожа на судьбу Рублева, и круг профессиональных интересов и умений практически идентичный (фрески, живопись, миниатюра), и есть работы, уровень которых может сравниться с рублевской «Троицей». Ну, например, «Святое семейство» Микеланджело, «Джоконда» или «Иоанн Креститель» да Винчи. Геометрически высчитанная, выстраданная, безупречно исполненная гармония. Гармония безусловная и безвыходная, совершенство неизбежное. Теоретически, если рассматривать версию с Грозным, работа того и другого гения Возрождения могла оказаться в руках Грозного. Но и Микеланджело, и Леонардо должны были все-таки написать стилизацию под византийскую или русскую икону. Зачем? Как ни крути, принадлежали они к другой ветви христианства, усиливать православие им бы никто и ни за какие деньги не позволил.
 

Вот какой путь я проделал до Третьяковской галереи. Дальше уже известно: италь­янцы и греки отвалились, установлено. Звенигородский чин и «Троица» принадлежат кисти одного мастера — Анд­рея Рублева.
Что делать с берлинской лазурью? Простить. Потому что не голубец главное в «Троице» Рублева, а гениальная и неповторимая композиция, философия иконы. Богохульную вещь скажу, но уж как есть, как думаю: он ее писал в первую очередь ради абстрактной красоты, а не ради Бога. Это вообще другое мировоззрение, это Возрождение в чистом виде, равное западноевропейскому, без малейшего отставания, а может, даже опережающее. Ну что рисунок… Современные шедевры не за рисунок ценятся. Исследователи обращают внимание, что последние работы Рублева более декоративны, то есть формальны. Мое доказательство — «дизайнерский» крест Голгофы из фресок под Звенигородом. Что косвенно подтверждает.

А почему же Рублев всегда последний? А вот, думаю, из-за «Троицы», в частности. Он был немного чужаком. Может быть, действительно прославился как мирской художник: какое-нибудь прикладное искусство — работа по дереву или коже (отсюда и кожевенное прозвище Рублев), а то и ювелирка. Или книжная иллюстрация: миниатюры, иллюст­рации Писания, которые приписывают Рублеву, прекрасны, в них есть какая-то ремесленная уверенность и чувство профессионального превосходства.

В «Троице» этого нет. Там есть смирение перед тайной, красотой, ну и перед Богом, разумеется. И даже с учетом Микеланджело и Леонардо «Троица» неповторима, абсолютно гениальна; она вне времени, на все времена. И понятно: вот он, русский вклад в мировую культуру, живопись.

Каюсь, что сомневался. Но стоило пройти этот путь, правда.

Колонка Николая Фохта "Зона Рублева" опубликована в журнале "Русский пионер" №47.

Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".

Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (6)

  • Roman Miheenkov
    3.06.2014 22:36 Roman Miheenkov
    Крайне редко позволяю себе подобное, но рекомендовал бы автору кушать яичницу, прогуливаться с Ларисой Ивановной и не писать очередную лабуду, пользуясь именем Рублёва. Ничего личного, но подобная писанина уже достала. Иногда имеет смысл оторваться от яичницы и почитать источники.
    •  
      Николай Фохт
      4.06.2014 01:45 Николай Фохт
      конкретнее, роман, конкретнее - что не устраивает? какие источники пропущены, что не так?
  • Sveta  Tsabadze
    4.06.2014 05:21 Sveta Tsabadze
    Это никакая не яичница, а самый настоящий винегрет!
  • Roman Miheenkov
    5.06.2014 01:52 Roman Miheenkov
    Николай, надеюсь Вы восприняли мои слова адекватно, просто слишком много развелось прирублёванных умельцев. Источники в общем доступе. Хотя бы "Житие Никона Радонежского", где внятно сказано о месте смерти Рублёва. Рекомендую почитать Никиту Голейзовского - самого внятного историка, говорящего о Рублёве. Он работает исключительно с документами, а не с домыслами.
    •  
      Николай Фохт
      5.06.2014 11:58 Николай Фохт
      роман, да, я воспринял адекватно, то есть - как написано. все-таки мой первый вопрос, какие ошибки или неточности вы нашли? про ваши рекомендации. ну, рассматривать житие святого как достоверный источник вообще мне кажется... неправильно. тем более, в том, что я читал про никона нет именно внятных упоминаний о смерти рублева. если укажете, где конкретно говорится про это место, буду благодарен. вы будете смеяться, но голейзовского я читал - сведения о берлинской лазури как раз из его доклада (или статьи). да и вообще, вся критика реставрации троицы в основном от него. только должен заметить, что голейзовский не историк, а искусствовед. только я не вижу никакого противоречия между трактовками голейзовского и моими скромными, дилетантскими и шапкозакидательскими выводами)) или вас просто раздражает, что кто-то осмелился высказаться про рублева?)) + роман, существуют неплохие исследования про жизнь и творчество андрея рублева помимо голейзовского. более спокойные, более исторические и не такие, как у голейзовского публицистические.
  • Alexander  Ezerin
    8.10.2014 16:25 Alexander Ezerin
    Николай, я совсем недавно был в Третьяковке, как и Вы, мучаясь сомнениями после прочтения статьи Голейзовского. Внимательно рассматривая "Троицу", я убедился, что кракелюры в центральной части иконы действительно отсутствуют. Когда я отошел на достаточное расстояние и встал перед картиной, я почувствовал как-бы исходящую от нее "энергию" или "благодать", и понял, что это не может быть Гурьянов или Салаутин. Рублев!
    Но сомнения меня продолжают мучить - кракеллюров-то нет !!!
47 «Русский пионер» №47
(Июнь ‘2014 — Август 2014)
Тема: Андрей Тарковский
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям