Классный журнал

28 октября 2013 14:54
Читатели с удовольствием узнают прозу Марины Степновой: актуальная тема, пост со стены Фейсбука, комментарий ВКонтакте, но в другом, в собственном, в вечном, что ли, ритме. Новый рассказ лауреата «Большой книги» написан специально для журнала «Русский пионер». Но это совершенно не заметно. И это очень хорошо. Как всегда, у Степновой много подробностей. Как всегда, думаешь: вот сейчас все скатится в журналистику — с таким-то объемом фактуры. А все, как всегда у Марины Степновой, приходит к неспешной, но яркой прозе. Беспощадной и нежной.

Вы боитесь? Я почти все время.
Гражданской войны, инфляции, революции, пьяных.
Трезвых тоже боюсь. Вообще — людей. Если в метро или на улице кто-то обращается ко мне с вопросом (как правило, дурацким), я инстинктивно делаю шаг назад и только потом объясняю, как пройти в библиотеку. В три часа ночи. А что такого? Старое доб­рое советское кино. Вообще, я советское кино не очень люблю. Все такие честные, правильные — аж тошнит. Родину свою на полном серьезе любят. Родина! Сдуреть.
Я родился в восемьдесят седьмом. Моя родина — Том и Джерри.
Вот что я люблю, так это дурацкие американские комедии восьмидесятых годов. «Мальчишник» с Томом Хэнксом. «Близнецы» со Шварценеггером. Еще «Джуниор», конечно. Над «Джуниором» я просто плакал, честное слово. Сидел и ревел. Хотя «Джуниор» — это 1994 год. Мне уже почти семь. Съедобные корки на содранных коленках. Билл Гейтс женился. Чикатило расстреляли. Джон Нэш получил нобелевку.
Вот еще классный фильм — «Игры разума».
Кино я смотрю на ноутбуке — телевизора у меня нет. Давно. Очень давно. То есть Путина от Медведева я еще худо-бедно отличу, а вот Хлопонина от Потанина уже нет. Мне неинтересно. И те, кому это интересно, неинтересны мне еще больше. Я всего-навсего соглядатай. У меня есть аккаунты во всех соцсетях, но нет ни одной записи. Даже ни одного перепоста. Устав от кино, я ползаю по чужим страницам, не оставляя ни комментов, ни следов. Просто смотрю. Котики, котики, демотиваторы, все на защиту Навального, мимими! Навальный — ставленник Кремля! Кремль — проект Госдепа! В свои три года Митя уже пережил клиническую смерть во время операции и предательство родной матери. Теперь у него острый лейкоз.
Плутин — вор! Смерть либерастам и дерьмократам!
Скроллим, читатель, скроллим.
Ноутбук с диагональю в двадцать один дюйм. Два по самое горлышко залитых терабайтника. Торренты. Если заказать пиццу на дом, можно вообще никуда не выходить. Никогда. И долбись оно все конем. Но — надо. Ежедневно, с понедельника по пятницу, с десяти до восемнадцати ноль-ноль, я — юрконсул. Звучит грозно, но на самом деле я не юрконсул, а лох. Оказываю юридическую поддержку молодым предпринимателям России. «Согласно договоренности, достигнутой нами в “Шоколаднице”, высылаю подробный бизнес-план нашего стартапа». В очереди у меня томятся либо восторженные дол...бы, алкающие лавров Стива Джобса, либо откровенные психи. Изобрели вечный двигатель, теперь пытаются наладить промышленное производство. Всем позарез надо бабла, славы и айнанэ. На мониторе у меня открыты разом «Консультант-плюс», «Гарант», «Одноклассники» и Фейсбук. «Согласно пятому параграфу четвертого приложения к подзаконному акту от 23 марта», — бубню я неразборчиво, торопясь отделаться, и молодые дол...бы почтительно затихают. Верят, что я помогу им предпринимать. Что хоть кто-то поможет. Стив Джобс умер, олухи. Девяностые прошли. Так что валите отсюдова, пока целы. Да все равно — куда. Лондон не резиновый, но если поднапрете — может, и втиснетесь. В этой стране вам делать нечего. Даже Песков ее так называет. Эта страна. Пескова я как раз опознаю. Пресс-секретарь Путина. Похож на моего физрука. Хороший был дядька. Научил меня прыгать через козла. Теперь я и сам козел. Вырос.
Юрист я не то чтобы плохой. Просто трус. Вот моя сокурсница Бекетова — смелая. Черный рейдер. Когда-то я мечтал с ней переспать, теперь не мечтаю. На очередную встречу выпускников она приехала на новенькой «бэхе». Шестерка, гранд-купе. Сотню делает за четыре с половиной секунды. Нереальная тачка. Тоже черная. Выжрав третий пластиковый стаканчик водки, я осмелел настолько, что протолкнулся поближе, потрогал теплый еще матовый капот. Бекетова смеялась, запрокидывая голову, так чтобы была видна длинная белая шея, предусмотрительно перетянутая черным шнурком. На шнурке болтается скромный бриллиантовый крестик. Очень удобно. Рубить — здесь. Бекетова, говорю, а ты хоть понимаешь, что преступница? Это все равно что врач, вместо того чтобы лечить, специально бы заражал больных сифилисом. Или бы ноги им здоровые отрезал. Знаете, что она ответила? Ничего. Даже не повернулась.
Я выпил четвертый стаканчик и поехал домой на метро.
Улица Курганская. Съемная однушка. Двадцать пять тыщ в месяц. Первый этаж.
Знаете, чего я еще боюсь?
Полиции, гопников, СПИДа. Того, что мама умрет. Еще — ГМО.
Настеньке пять лет. У нее рак мозга.
Обычно я такое пролистываю сразу. Жулики в десяти случаях из десяти. Виртуальные побирки. Возле гастронома, в котором я отовариваюсь ежевечерними пельменями и ежеутренним йогуртом, побираются по-настоящему, живьем. Сразу три подвида. Какбэ нищая бабка, согнутая в немыслимую дугу. Уткнулась лбом в асфальт, под коленками — заботливо положенная картонка, чтобы, значит, не так жестко было страдать. Я бы и трех минут в такой позе не протянул, а она ничего, часами стоит, не шелохнувшись. Проверял. Живые статуи отдыхают. Полная тетка с целой коробкой копошащихся котят. Этих, когда передохнут, просто выкинут на помойку и наберут новых. Еще пара печальных кобыл. В прямом смысле этого слова — кобылы. Лошади. На них — прыщавые девицы в роли прекрасных наездниц. Тоже кобылы, между прочим. Каждая вдвое толще и выше меня. Жулят лошадкам на еду.
И вот — девочка Настенька. Пять лет. Рак мозга. Идеальная отмычка для простодушных сердец. Теперь за...рут этой Настенькой всю френд-ленту.
Со скуки (и чтобы не читать следующий пост, в котором какой-то брехливый оппозиционер живописует, как его жутко прессовали в автозаке) я смотрю, кто притащил это ракообразное на мою страницу. Надо же, не перепост. Просто лайкнул кто-то из моих никчемных виртуальных друзей. Ни одного из них я не знаю в реальности. И знать не хочу. Просто набор слов и фоток. Инстаграм, да. Надо еще зарегиться на Инстаграме. Смотреть хотя бы не так скучно, как читать.
За Настеньку хлопочет сотрудница хосписа. Жуткое какое слово — будто дважды щелкнули изогнутыми острыми щипцами. Хос-пис. Я физически ощущаю, как ноет там, где щипцы отхватили живой кожный лоскут. Рак. Дедушка умер от рака. Опухоль. Смрад. Перед смертью видел струящихся в комнате красных драконов. Но у девочки Настеньки (пять лет) сейчас ремиссия, ей намного лучше. Неизвестная мне сотрудница хосписа радуется так, словно ей самой полегчало. Дали перевести дух, пожалели. Красные драконы немедленно улетают. Оказывается, у Настеньки есть мечта — она никогда в жизни не была в цирке. Если бы кто-нибудь из вас, друзья, мог купить ей и ее маме билеты…
Дверь открывается, заглядывает очередной молодой предприниматель. Насусленные гелем волосики, дешевая рубашка из полиэстера. Постирать, просушить на плечиках, не гладить. Период полураспада — миллион лет. Абсолютное зло. У меня самого — точно такая же.
«Вон! У меня обед!» — рявкаю я неожиданно грозно — и предприниматель покорно смывается. Подчиняется власти. Даже такой жалкой, в моем лице. Я мысленно пересчитываю все уложения, приложения и статьи, которые только что нарушил. Я всегда так делаю. Подпитываю свою трусость. Соображаю, что будет, если на меня подадут в суд. Выстраиваю мысленную линию защиты. Глупости совершенные, никто и никогда не подаст на меня в суд. И я сам не подам. Упаси меня Господи и помилуй. На юрфаке нам препод рассказывал — с двадцатилетним стажем, между прочим, судья, — что ни разу за свою жизнь не подписал оправдательного приговора. Честно, говорит, я даже не знаю, как это делается. Бумажки такой, по-моему, даже нету. Ну, шаблона. Во всяком случае, он не видел. Ну а я-то тем более. Суд должен быть так страшен, чтобы ни один из граждан не смел даже подумать, чтобы обратиться туда. Не помню, кто сказал. Кто-то из древних. Пять тыщ лет. Восточная деспотия, х...ли.
Итак, Настенька, пять лет, рак, цирк, мама. Я просматриваю аккаунт этой, которая из хосписа. Читать невозможно, честное слово, хотя пишет она, в отличие от многих, здорово. Временами даже весело. Приплясывающий оптимизм висельника. Всего двадцать пять лет, а уже в самом эпицентре смерти. Билетерша на барже Харона. Если бы у меня была такая работа, я бы уже где-нибудь висел. Как эта женщина до сих пор жива? «Джуниор», снова «Джуниор». Вернусь домой и обязательно пересмотрю. Аккаунт открытый: фамилия, имя, телефон, фотографии, электронный адрес — все, похоже, настоящее. Очень недальновидно. Сына Касперского на таком раздолбайстве и взяли. Еще бы ключи под ковриком держал. От квартиры, где деньги лежат. А лицо у нее хорошее. Спокойное. Я лезу на страничку хосписа, проверить, есть ли такая сотрудница в штате. Есть. То же лицо, тот же мейл. Улыбается.
Сам не понимаю, почему так волнуюсь. Как дурак. Как будто тоже живой.
Девочка Настенька, рак, пять лет, мечта. Цирк.
В дверь снова лезут, я снова посылаю — на этот раз даже не поднимая головы. Пишу этой, из хосписа, письмо. Благотворительность — это модно. Католичество — это круто. «Догма». Тоже отличное кино. Аффлек и Деймон вообще молодцы. Написать «Умницу Уилла Хантинга»! Я бы вообще больше ничего не делал после этого. Просто лежал бы и плевал от гордости в потолок. Я ничего и не делаю, впрочем. Даже в потолок не плюю. Квартира съемная. Могут погнать. Хотя мне все пофиг. У меня, как у латыша, — только хрен да чистая душа. Ноутбук, пара терабайтников и пяток рубашек. Ничего личного.
Отвечает она почти мгновенно: здравствуйте, спасибо, было бы очень здорово, вот телефон мамы Настеньки. До свидания. Спасибо еще раз. Четко. Профессионально. Тепло. Я сижу, оторопелый. То есть звонить все-таки придется самому. Мир разом скукоживается, становится холодным, липким, как снулая рыба. К общению с Настенькиной мамой я не готов. Я вообще не готов к общению. С меня довольно юных бизнесменов с их старт­апами. Я думал, перекину за пять секунд деньги на счет хосписа (проверил заранее, прогуглил даже — отрицательных отзывов ноль, сплошное сопливое мимими, не мошенники, однако, даже странно)… Ладно, сам виноват, м...к. Не было печали, не надо и начинать.
Позвонить решаюсь только поздно вечером. После «Джуниора» и пива. Готовлюсь тщательно — с одним антиопределителем номера на городском телефоне вожусь минут тридцать. Еще не хватало, чтобы она принялась мне потом названивать. Эта мама Настеньки. Принесите кота. Унесите кота. Спасите-помогите. У меня молоко убежало. Врешь, не возьмешь! Заодно проверяю цирки — их, оказывается, четыре. Вот кто бы знал! Заказ билетов онлайн есть у всех, что приятно. Движение — смерть. А непредвиденное отклонение от привычного маршрута убивает целый день. Кто знает, сколько их еще осталось? Разве что Настенька. На черта она мне вообще сдалась?
От переизбытка трудов выпиваю еще пива и набираю в результате с мобильного. Автоматом. Как пишут на Ньюсленде, поздравляю, вы — тектонический м...к. Ничего не поделаешь. И ладно.
Настенькина мама отвечает сразу, как будто подкарауливала у телефона. Голос приятный. Вежливая. Не нервничает, не лебезит. Да, все так. Настя хотела бы в цирк, но к нам не приезжают. Куда это «к нам»? Называет дикие бебеня — где-то аж за Рузой. Семь лет на оленях. Не повезло. И еще раз не повезло — оказывается, не я один умею работать с информацией. Там, под Рузой, тоже не дураки сидят. Гуглить умеют. Настенька хочет в конкретный цирк, на конкретное представление. То есть, конечно, она ничего не хочет, мала еще. А вот мама ее начиталась отзывов и поэтому… Я записываю на бумажке, мобильный неудобно впечатался в щеку, тихо, по капле, переливается на жесткий диск очередной фильм. Качаем, брат. Качаем. Хоть подрасстрельной статью сделайте. Нашу песню не задушишь, не убьешь. Уточняю еще раз день. Время. Успеете добраться? Они успеют.
У мамы Настеньки теплый голос, с каким-то забавным акцентом, который я не опознаю. Один раз она даже смеется, мягко, весело, у самой моей щеки. Очень уютно. А я бы смог смеяться, если бы у моей дочери был рак головного мозга? Не уверен. Я бы расхотел смеяться, если б у меня просто была дочь. Простудится, упадет, разобьется, умрет. Ну его нафиг. Может, все-таки мошенница? Перепродаст потом билеты — и дело с концом? А зачем перепродавать? Кому? Где она найдет таких дураков за четыре сольдо?
Да, извините, самое главное — билетики вам как передать?
Мы оба замолкаем испуганно. Я и Настенькина мама. Две телефонные трубки, не соединенные ничем, даже проводами. Я боюсь, что она назовет домашний адрес и мне придется ехать два с половиной часа в один конец, про назад и не говорю. Проще уж остаться там, под этой Рузой. Навек затеряться в степях. Она тоже боится назвать домашний адрес — а вдруг я маньяк, в конце концов? Приду с топором, порешу враз всю семью, унесу старенький телевизор. А может, новенький, сорок два дюйма, плоский экран. Крепится к стене. Телевизора-то у меня нету. Мотив? Мотив! Что она вообще знает обо мне, кроме голоса и номера, высветившегося на дисплее? Я даже не сотрудник хосписа. Квартира съемная. Выкину симку, сменю адрес — и ищите меня. Мы несколько секунд боимся хором — это Москва, родимая, додавливает в нас живое и человеческое. Добивает даже до Рузы. И за нее.
Настенькина мама справляется первая. Женщина. Сильный пол. Оставьте, пожалуйста, билет на кассе, в цирке. Мы при­едем к началу спектакля и заберем.
Мы разом же переводим дух — пронесло. Она говорит спасибо — просто, но с таким достоинством, что я невольно завидую. Я бы так не смог. Не смог, и все. Быть кому-то обязанным — это вообще хуже смерти. Если бы мне пришлось принимать благотворительные подачки, я бы удавился, честно. А она вот не давится.
Девочка Настя. Рак. Цирк. Мечта.
Придется все-таки самому тащиться к кассам.
На следующий день я вместо законного обеда прусь в цирк. До бульвара добираюсь к двум, совершенно не узнавая дневную Москву. Так вот какой ты, северный олень! Ничего. На бульваре даже красиво. Снуют вертлявые хипстеры, богатые бабы атакуют торговый центр. Чистая публика. Никакого рака. Москва и рак несовместимы. У нас даже инвалидов нет. Все здоровые, успешные и молодые. Плюс обслуживающее быдло. Лучший город на Земле. На том стоим.
Тетка в окошке сварливо сообщает мне, что кассы закроются через десять минут. Десять минут. Ни души. Я рассматриваю схему зала — офигеть, какие цены! Знаете, сколько сейчас стоят билеты в цирк? Я тоже не знал. Мелкая московская сволочь во мне жалобно скулит, что с галерки тоже отлично видно, но я не поддаюсь. Два места в третьем ряду выдерут из моего бюджета шмат, никаким образом не совместимый с жизнью. То есть за квартиру я, конечно, заплачу, но остальное…
«Я закроюсь скоро, молодой человек!» — нервничает тетка. Голодная, наверно. Жрать надо меньше, вот что! Тогда и денег будет достаточно. Я на одной пицце состояние просаживаю. Ничего, все наладится. Я просто никогда не пробовал вести бюджет. Заодно и научусь.
Два билета в третий ряд на воскресенье, на час дня.
Шесть тысяч рублей.
Хорошо, только мне надо оставить билеты на кассе, люди приедут и заберут перед самым представлением.
Тетке по фигу метель — заберут или нет, она голодная. Берет мои кровные, сует в ответ два билета. Молча.
Я выхожу на бульвар, перезваниваю зачем-то Настенькиной маме. Докладываю голосом. Ой, спасибо, говорит она. Спасибо большое. А Настенька готовится уже. Платье выбирает. Велела у вас спросить — красное или синее? А какая разница? — спрашиваю я растерянно. Настенькина мама смеется. Вот и я ей так говорю. Но она хочет вам понравиться. Какой приятный все-таки смех! Теплый, живой. До свидания. И вам — до свидания. Еще раз — спасибо большое. Вы — очень хороший человек.

Я смотрю на часы — до перерыва еще три минуты. Вламываюсь к тетке.
Погодите! Мне еще один билет! Рядом вот с этими — тычу ей в окошко два билета. Я только что брал! Мне еще один!
Тетка, уже сдвинувшая ж... в сторону обеда, негодует, желудочный сок переливается у нее через край. У меня обед! Приходите через два часа! Хрен тебе. Не на хипстера напала. Я сладострастно цитирую ей Закон о защите прав потребителей, грожу цирку и персонально вам, гражданочка, суровыми карами.
Хлоп. Тррр. Бумс. Принтер выплевывает еще один билет.
Подавись!
И тебе того же!
Итого — девять тысяч.
Моему бюджету конец.
Перезваниваю Настенькиной маме еще раз. Говорю осторожно: вы меня извините, я сразу не сказал. Но я не два билета взял. А три. Это ничего? Она опять смеется, ласково, близко. На самом донышке смеха дрожит что-то похожее на слезы. Что вы, говорит. Это очень хорошо. Просто замечательно. Спасибо еще раз. Вы очень, очень хороший человек!
Перезваниваю в третий раз. Что-то случилось? Нет. Передайте, пожалуйста, Настеньке, что платье лучше всего — красное.
Я глупо лыблюсь, стоя посреди бульвара. Чувствую себя хорошим человеком. Это приятно. Как будто солнцем по макушке погладило. Никто ни разу в жизни не называл меня хорошим. Человеком — тоже. Меня хвалили-то последний раз в школе. На физкультуре. Тот самый Песков. За того самого козла. Больше никто.
Я вдруг понимаю эту, из хосписа. И всех остальных. Вот почему они все бегают волонтерами, визжат, толкаются, вписываются то за педиков, то за пиндосов, то за котят. Им приятно. Просто приятно. Быть хорошим человеком — хорошо. Тепло. Я воображаю, как подойду к Настенькиной маме перед началом представления. Цветы. Лучше розы. Три. Нет, пять. А Настеньке игрушку. Или шоколадку. Интересно, можно ей шоколад? А потом гулять — по бульвару. Или в парк Горького можно — там, говорят, хорошо стало. Чисто. Я физически ощущаю, как Настенька берет меня за руку. Теплый маленький кулачок. За другую руку меня держит Настенькина мама. У нее светлые волосы, немножко грустное, милое лицо. Мэг Райан. «Неспящие в Сиэтле». Мэг Райан нюхает розы и смеется — тихий, нежный смех переплескивает у самого моего сердца. Настенька бежит по бульвару — платье у нее красное.
Спасибо. Вы — хороший человек. Очень хороший.
К воскресенью я влюблен без памяти. Как Том Хэнкс. Хуже. Как Форрест Гамп. Как идиот. Счастье и планы на будущее переполняют меня, прут изо всех щелей. Я даже даю двум дол...бам по-настоящему дельные советы и к тому же не беру с них денег. Босс орет, и я смотрю в его красную пасть мокрыми от радости глазами. Квартиру надо сменить, эта тесна на троих, да и район — откровенно ж...ный. Настеньке нужен парк. Настенькиной маме — тоже. Увезти их из проклятой Рузы навсегда! Денег на нормальный район у меня нету, но это не беда. Пойду в подмастерья к Бекетовой. Буду за ней паяльник на орденской подушке носить. А что? Дело верное. Ради семьи. Всем можно, а мне нет?
Настенька в моем воображении совершенно здорова, это же ясно. Какой там рак? Кто поставил этот диагноз? Если он такой же врач, как я юрист, то у Настеньки — самый обычный насморк. Или гланды. Но даже если рак — мы ее все равно вылечим. Самолично побираться буду возле универсама — но вылечим. В Америке — крутая медицина. Я верю в Америку. Папа тебя спасет, дочка. Даже не сомневайся.
Но самое главное — я ничего не боюсь все эти дни. Понимаете? Совершенно ничего.
В субботу я стригусь, еду в «Мегу» и покупаю новую рубашку, чистый хлопок, сто процентов. Еще игрушку Настеньке — смешарика. Все — на распродаже. Скидка сорок процентов. Мысленно хвалю себя — сэкономил в будущий семейный бюджет. Настенькина мама смеется ласково — у нее голубые глаза, прохладные руки. Она приглаживает чубчик над моим лбом, как мама. Ты хороший, говорит она. Ты очень хороший человек. Правда.
Главное — дотерпеть до воскресенья. До часу дня. Просто дотерпеть.
Чтобы время прошло быстрее, смотрю «Неспящих в Сиэтле». Три раза подряд. И уже заполночь — еще один раз.
Незабываемый роман.
В воскресенье без десяти час я стою в мертвой пробке недалеко от бульвара. В мертвой пробке. В воскресенье. Смешарик. Шоколадка. Новая рубашка. Девять красных роз. Черт бы побрал этот город. Эту страну. Этот мир! Я смотрю на часы — стрелка прыгает, как в боевике. Сердце вот-вот разорвется. Представляю, как Настенька и ее мама стоят перед цирком, доверчиво оглядываясь. Надо бы позвонить, предупредить, но я боюсь испортить сюрприз. Испортить все. Почему ты не поехал на метро, идиот?! Таксист бухтит, что сейчас рассосется и двинемся, но я не выдерживаю, выскакиваю из машины. Беги, Форрест, беги! Все бегут вместе со мной, задыхаясь, — Том Хэнкс и Джим Керри, катится, едва поспевая за Арнольдом, круглый де Вито, ди Каприо и Киану Ривз — все мои герои несутся рядом, опережая взрывную волну, пространство, судьбу, время.
Без пяти час я уже возле цирка — почти слепой, задыхающийся, победивший всех. Последний герой. Две розы сломались, рубашка насквозь от пота — под мышками жуткие черные пятна. Смешарика я забыл в такси. Кретин! Я судорожно ощупываю карман — телефон и билеты на месте. Слава Богу.
Мои билеты.
Наши.
Настеньки и ее мамы. И мой.
Я с трудом перевожу дух и набираю номер, который знаю наизусть. Ищу глазами светлые волосы. Прохладные руки. Да, отвечает знакомый голос совсем близко. Сзади. Я оборачиваюсь и встречаюсь с Настенькиной мамой глазами.
Это вы, говорит она ласково. И смеется. Я так и подумала сразу — это вы.
Настенькина мама — чурка.
Ну, то есть не чурка, конечно. Просто все так говорят. Черная. Таджичка или узбечка, я не разбираюсь. Маленькая, смуглая. С большой ж... У нас в гастрономе такие сидят на кассе — хорошие тетки, честные. Одна старая ведьма все время ругает их, что они говорят между собой по-своему. Вы живете в России и должны говорить по-русски! Говорю же — ведьма. Я бы в глаз дал. А они терпят, улыбаются. Хотя я бы тоже терпел. Я еще и не то терплю.
Это вы, повторяет Настенькина мама и смеется. А это — Нас­тенька.
Настенька выглядывает из-за матери и тут же прячется. Я успеваю заметить только темные волосы, очень гладкие, очень густые. Как у Натали Портман из «Леона». И черный круглый глаз. Правый. Совершенно мультяшный. На вид вполне здоровый ребенок. Я улыбаюсь, с трудом переводя дыхание. Криво то есть. Ну, как могу. Что же ты, Настя. Выходи. Мать подталкивает ее, и у Нас­теньки обнаруживается еще один глаз — левый. Белок его аккуратно, до краев, заполнен кровью. Как будто Господь Бог ткнул пальцем. И не промахнулся.
Платье у Настеньки красное.
Вот твой дядя-цирк, Настя. Это она вас так называет. Дядя-цирк.
Настенька рассматривает меня, приоткрыв рот.
Она очень красивая. Очень.
Я бы хотел, чтобы у меня была такая дочка. Честно.
Никакая другая. Именно эта.
А вот это, говорит Настенькина мама и делает рукой, будто отдергивает занавес. Вот это — наш папа. Мужик, которого я прежде не замечал, делает шаг вперед. Он тоже чурка, только очень красивый. Как в «Любовном настроении» Карвая. Крепкий, высокий. С отрешенным каменным лицом. Смотрит мимо меня — вверх и в сторону. Не удостаивает даже взглядом.
Наш папа — строитель, говорит Настенькина мама с такой гордостью и нежностью, будто чурка только что получил Нобелевскую премию. Только нас с последней работой обманули. Квартира большая, ремонта много, а деньги не заплатили. Фээсбэшники. Так бы мы сами билеты купили… Мы не нищие, вы не думайте. Просто ждать долго не можем. Кто знает, что завтра будет? А она в цирке не была ни разу.
У меня, должно быть, такое лицо, что Настенькина мама вдруг пугается. Вы сказали, что купили три билета, говорит она тихо. Я и подумала, что мы можем папу с собой взять. Но если нельзя, если вы сами хотели, то ничего страшного, он нас тут подождет.
Правда, Фарит?
Чурка все смотрит в неведомую даль. Бог знает куда. Может, на Чингисхана. Может, представляет, как убивает фээсбэшников. Я б на его месте убил. Если б смог. Но я не могу.
Нет-нет, говорю я. Все нормально. Папа — это хорошо. Вот ваши билеты. Рад был познакомиться.
Настенькина мама вдруг дотрагивается до меня — и рука у нее действительно прохладная. Как у Мэг Райан.
Спасибо, говорит она. Спасибо. Вы очень хороший человек.
Ничего, отвечаю я из последних сил. Это вам спасибо.

Все равно я терпеть не могу цирк.

Рассказ Марии Степновой опубликован в журнале "Русский пионер" N 40. 
Новый номер уже в продаже.
Все точки распространения в разделе "журнальный киоск".
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

40 «Русский пионер» №40
(Октябрь ‘2013 — Октябрь 2013)
Тема: Цирк
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям