Классный журнал

Михаил Сегал Михаил
Сегал

Что-то случилось

15 февраля 2013 14:53
Рассказ Михаила Сегала.

1.

Государь щурился на свет, смотрел на прохожих, на черные санки, скользящие вдоль и поперек реки. Короткий день тянулся долго, закончились дела, а читать не хотелось. Утренние события не выходили из головы.

В девять часов двое солдат ввели в залу каторжника, сняли цепи. Граф Александр Христофорович стоял неподалеку, был взволнован. Наскоро причесанный гость выглядел диким, борода и космы скрывали черты, он щурился на свет.

— Как зовут? — спросил государь, но тот не ответил. — Русским языком тебя спрашиваю.

Бородач завыл.

— Языка нет, — сказал граф.

Внесли чудную коробку, поставили на треногу. Каторжник поклонился в пол и зажестикулировал.

— Государь, — сказал граф, — будьте любезны, сядьте у окна и просто смотрите на линзу в центр машины.

Каторжник закрутил ручку на коробке. Потом его увели, а граф Бенкендорф Александр Христофорович шепнул уходя:

— Не смею больше задерживать. Мы будем вечером. Тут важна темнота.

И вот время замерло, читать не хотелось. Санки перечеркивали Неву, как и год назад, как два. Как в детстве.

После обеда стало темнеть. Граф вернулся, и снова с солдатами. Зашумели пилами, застучали молотками, и когда Николай вошел в залу, у стены стояла квадратная конструкция с натянутым парусом.

— Забавно. Куда прикажете сесть?

— Прошу любезнейше напротив.

Снова зазвенели цепи, ввели утреннего гостя. Стемнело совершенно.

— Перед нами нечто странное, — сказал граф, — изобретение этого господина. Вы первый, кто будет знать.

Каторжник закрутил ручку, на парус упал луч света. Николай вздрогнул, потому что это был почти дневной свет, почти тот, который слепил глаза у окна сегодня днем, год назад, в детстве.

То, что произошло после, заставило государя замереть. На плоскости паруса возникло лицо. Огромное, высотой в два человеческих роста. Его лицо. Это был он, но не сейчас, а сегодняшним утром, когда сидел напротив. Николай не дышал. Вот государь на полотне пошевелил бровью, вот посмотрел в сторону, а после — прямо в глаза. Свет потух, темнота снова стала темнотой.

— Это… что? — спросил он Бенкендорфа.

— Мы пока не знаем, Ваше Величество… Что-то страшное или великое. Останавливает время. Извольте еще раз.

Снова каторжник зашумел машиной, снова на полотне возникло лицо. Николай смотрел себе прямо в глаза, словно в зеркале, но это было другое. Зеркало — просто стекло, отражает предмет в настоящем, каждую секунду — новое. А машина останавливала время, сохраняла предмет в прошлом, как он есть.

Николай подошел к каторжнику, тот поклонился, согнулся в три погибели.

— Никто не знает, — повторил Бенкендорф, — а этот уже ничего не расскажет. На всякий случай сразу язык вырвали.

Следующим вечером позвали во дворец митрополита Мос­ковского Филарета, бывшего по делам в столице.

— Василий Михайлович, — сказал государь, — что-то случилось. По сути — наука, а в общем — как посмотреть. Важно Ваше мнение. Только прошу: не волнуйтесь, опасности тут нет никакой. Представление как на театре.

Митрополит сидел неподвижно, а после, когда зажгли свечи, сказал:

— Государь, так сразу не понять. Это что-то божественное или напротив. Прошедшее время является вновь. И не на картине, не в описаниях, а натурально. Это очень опасная вещь, важно, чтобы никто не узнал.

— Язык создателю вырвали на всякий случай, — вставил Бенкендорф.

— Разумно. Оказаться это может чем угодно, а уж лучше быть уверенными, что он никому не расскажет.

Принесли чаю. Создатель смотрел из угла страшными глазами, едва видневшимися за бородой и космами.

Утром поехали кататься по Неве с Колей и Мишей. Мальчики сидели смирно, солнце искрилось, сердце радовалось этой красоте.

«Растут дети, — подумал Николай, — Мишенька стал взрослым, каждый день чем-то новым радует». И тут вспомнилось вчерашнее. Вечер, темнота, косматый безмолвный создатель и машина, останавливающая время. Николай вдруг подумал, что вот так же катался по реке со старшим Сашею, а теперь и не вспомнить, как это было. Искры в снегу и морозный воздух помнились, а вот лицо ушло уже слишком далеко. Будь тогда у него эта машина, можно было бы просто дождаться вечера и посмотреть на любимые черты. Угодны ли Богу такие фокусы? Сколько веков люди жили и врастали в свою старость смиренно, не имея ничего, кроме памяти. И то — в отношении детей и ровесников. А уж представить, как выглядел в юности отец или дед… Портрет, даже с живостию передававший предмет, все равно оставался портретом, написанным кистью. Здесь же речь шла о чем-то нерукотворном, о времени, которое можно остановить, о жизни, которая может не кончаться. Думая о Саше, Николай вспомнил о воспитателе его, Жуковском. Тот, как человек искусства, мог быть полезен, мог бы высказать что-то разумное. Зная о том, как болтливы все невоенные, Николай еще какое-то время сомневался, но, добравшись до дому, не выдержал и послал поэту записку: «Василий Андреевич, милостиво прошу Вас быть вечером к чаю. Крайне важно поговорить. Что-то случилось».

Жуковский приехал взволнованный, но его успокоили, что, слава Богу, все здоровы, речь о другом. Сидели теперь вчетвером: государь, граф Бенкендорф, Филарет и Жуковский. Увидев живое лицо государя на парусе, поэт встал, задышал глубоко. Николай взял его за руку. Потом показали прочее: каторжников, работающих в лесу, крестьянских детей в деревне, солдат, марширующих по дороге. Все было живо, страшно, великолепно.

Более ни о чем не говорили, разъехались, уговорились завт­ра обсудить на свежую голову.

Следующим днем обедали в малой столовой, подальше от шума. Домашних Николай попросил извинить его и не беспокоить ввиду важности дела.

— Я долго думал, Государь, — начал Бенкендорф, — и первой моей мыслью было, конечно же, уничтожить машину, создателя посадить навечно в крепость и не гневить Бога. Но потом я стал размышлять о пользе, которую машина могла бы принести.

Подали кофе, граф продолжил:

— О частной пользе я не буду говорить, она и так очевидна: можно останавливать время для лиц монаршей семьи и… предположим, для героев войны. Но дальше… Я подумал… Ведь если затем показывать это представителям прочих сословий: студентам, чиновникам, в армии… сколь сильно вырастет любовь к государю и Отечеству. Вообразите только, что где-то в отдаленном гарнизоне солдатам покажут живого императора. При параде, на коне! И так дальше! Вы не можете лично присутствовать везде одновременно, а с помощью этой машины — можете.

Николай слушал внимательно.

— И прочее воздействие на умы. Если показать кадетам какой-нибудь бой на суше или морское сражение!

— Где я Вам найду сейчас войну?

— Это можно устроить нарочно, ненастоящую войну… Конечно, потребует затрат: пошить костюмы вражеской армии, нарядить солдат. Но патриотическое воздействие на молодежь того стоит!

— Можно крестный ход, — неожиданно вставил Филарет.

— Почему бы и нет! — воодушевился Бенкендорф. — Допустим, сначала показываем войну, потом государя, потом сразу крестный ход как некий символ народного единения. То есть логическая связь такая: постановка проблемы (война, Отечество в опасности), затем — решение проблемы (император на коне), а потом эмоциональный финал — крестный ход, знак к единению под сенью веры и государя.

Жуковский молчал.

— Или Кавказ! — продолжал граф. — Стоит там, вообразите, наш гарнизон. Постоянные стычки с горцами. Противостояние. Борьба не только оружия, но и духа. Да только вот горцы на своей земле, им горы — родина, а русскому глазу — тоска. Сколько слабых в уме повредилось, ну а уж в бою такой настрой точно не подмога. А что если мы нашим солдатам покажем русские просторы, реки, храмы? Сколь поможет это поднятию духа!

— Кудряво придумано, — Николай отошел с чашечкой кофе к окну.

— То же справедливо ко флоту и дальним походам, — добавил граф.

— Если же говорить о крестном ходе, — опять начал Филарет, — не применяя к задачам военным и политическим… Народ ведь у нас темный, страх для него многое решает. А этой машины в первую очередь будут бояться. Если показать крестный ход староверам, многие вернутся к истинной церкви, перестанут мутить народ. Нужно использовать эту машину, пока она привычной не стала для обывателя, пока страх рождает.

Жуковский молчал.

— Однако что это будет значить для казны? — спросил Николай. — Сколько машин нужно будет сделать, чинить их, прочее?

— Да, — ответил граф, — затея недешевая. Кому поручишь — еще воровать начнут. Как у нас водится. Поэтому правильно поручить все Третьему отделению. Мы уж постараемся.

Условились подумать еще и хранить все в строжайшей тайне.

Вечером без предупреждения Николай заехал к Жуковскому. Заснеженный, в простом платье, он выглядел дома у успешного литератора как обычный человек, как старый приятель, зашедший с петербуржской метели погреться.

— Мне кажется, Василий Андреевич, Вы хотели что-то сказать, но не стали при компании.

Жуковский заговорил взволнованно.

— Государь… Я представил, что было бы, если бы такая машина по остановке времени существовала сто лет назад, двести, тысячу… Было бы интересно сейчас нам смотреть на ряженых солдат и прочее? Что нам дела до сиюминутных политических дрязг прошлого? Отчего же, когда выбор касается нас самих сейчас, мы сразу хотим практической, даже низкой пользы? У нас в руках божественное изобретение, неужто мы поступим, как поступили бы англичане или немцы! Вообразите, что к поэту спускается Пегас, а он его запрягает и пашет.

— Что же тогда, Василий Андреевич? — проникся Николай.

— Просвещение! Единственно просвещение и искусство — вот назначение машины. Вообразите, как прекрасно было бы увидеть нашей молодежи французский балет, взятый в машину прямо в Париже! Или далекие страны, о которых в уездных городах и не слыхивали!.. Или для детей — что-то из Крылова.

— Как же Вы заставите зверей слушаться перед машиной?

Николаю затея с просвещением нравилась. Но все это бы­ло вокруг да около, не было золотой идеи, которая зачеркнет со­мнения.

— Надобно, — сказал Жуковский, — определить что-то самое значимое сейчас для России и взять это в машину.

Задумались.

По лестнице застучали каблуки, и в комнату влетел заснеженный человек:

— Excusez-moi de passer ainsi, sans vous avoir averti. (Прошу прощения, я так, по-простому, без предупреждения (фр.)

— Государь, — склонил голову.

— Садись, Александр, с нами, — сказал Жуковский, — мы чай пьем.

— Прошу садиться, Александр Сергеевич, мы как раз о важном говорим, о просвещении.

Пушкин сел, взял чаю, но доброе его настроение исчезло. Он понял, что прервал какой-то важный разговор. Одинаково неудобно было присутствовать и откланяться, показать, что не настроен к компании.

— Я ненадолго, господа, обогреюсь, чаю выпью и домой. Вы уж потерпите.

Оба смотрели на него, и, видимо, у обоих одновременно рождался замысел.

— Может быть, я чем-то могу помочь? — спросил Пушкин. — Если нужно что-то придумать, говорите… Что-то случилось?

Николай решился.

— Александр Сергеевич, Вы сейчас очень заняты? Я хотел бы кое-что Вам показать…

 

2.

Пушкин смеялся, как в детстве. Громко, звонко, откидывая голову назад. Жуковский радовался, видя, что ставшее уже почти старческим лицо друга оживает. Давно он не видел Александра таким.

— Солдаты очень смешные на этом парусе! Маленькие, как муравьи!

И смеялся снова.

— Государь, а Вы как на портрете, который хочет сбежать! Я вообразил себе, что портрет говорит: «Что-то устал я, рисуйте без меня!» И ушел с холста! Как Вы из кресел!

Николай заулыбался. Как же забавно устроена голова у Пушкина.

— Можно знаете что? Поставить машину в женской бане, проковырять дырку в стене и просмотреть все потом!

Жуковский хотел придержать непристойную фантазию друга, но Николай дал знак — мол, подождите, пусть говорит.

— Или кошелек на веревочке кинуть на Невском, а самим с машиной спрятаться!

— И просмотреть потом? — улыбнулся Николай.

— Да!.. Если, предположим, один билет по три рубля… Детям — по рублю… В зале мест сто. Двести — двести пятьдесят руб­лей, господа! А если много машин? А если по нескольку раз в день?

Жуковский обнял Пушкина.

— Александр, друг мой, здесь другое…

Он стал говорить о просвещении, о том, как важно научить молодое поколение доброму и разумному, что было бы, если бы эта машина могла сохранить для нас древнегреческие трагедии, события истории, лица великих поэтов, спектакли Шекспира в «Глобусе».

— Я полагал, для доброго и разумного довольно книг, — ответил Пушкин, — а это ведь развлечение. Почему бы и не заработать… А чем я могу быть полезен?

Николай подошел, обнял Пушкина.

— Александр Сергеевич… Вот о чем мы подумали с Василием Андреевичем… Что скрывать наше восхищение: Вы — первый поэт России. Для нас было бы честью явить народу чудо не балаганным представлением, а красотой искусства… Вот если бы разыграть, как на театре, какую-нибудь сцену из «Онегина», взять в машину, а потом представить публике…

Пушкин замер.

— …Например, бал. Или разговор Евгения с Татьяной.

Пушкин заходил по комнате.

— Нет… Не то… Неинтересно… Разговор — это же слова, их не слышно. Кому они нужны — слова?.. Нужно что-то другое. Чтобы смотреть имело смысл. Посмотрел — и все понятно. И чтобы за душу брало.

Стали вспоминать роман. Ничто не шло в голову. Пушкин вдруг остановился в углу около косматого каторжника. Заглянул ему в глаза. Ни при виде шефа жандармов Бенкендорфа, ни при самом государе не было в глазах изобретателя столько благоговения и страха, как теперь. Он вцепился в машину и не мог оторвать от поэта взгляда.

— Дуэль, — сказал Пушкин.

Потом сели за кофе в кабинете у государя. Пушкин попросил перо и бумагу. Расчертил лист на квадратики.

— Сначала покажем чистое поле и куст. Как будто нет никого. Подъедут сани, Онегин с Ленским выйдут.

Государь, Бенкендорф и Жуковский встали за спиной, с интересом смотрели на рисунки. Рисовал Пушкин и вправду хорошо.

— Потом — пистолеты! Подтащим машину и близко их покажем. А после…

— Нелогично получается, — сказал Бенкендорф, — только сани подъехали — и сразу близко пистолеты.

— Допустимая условность, — ответил Пушкин, — скачок по времени. А потом — две руки берут пистолеты из коробки, и опять — показываем чуть издалека. Они расходятся.

— Хитро, — улыбнулся Николай, — здорово выдумали.

— Я ничего не выдумывал, Государь, это обычные правила композиции. От общего — к частному, от частного — к общему. «Онегин» так и написан.

Сидели долго, рисовали, спорили. Потом хватились:

— А кто играть будет? Актеров позовем?

Задумались. Пушкин сказал:

— Я знаю, господа, что вы сейчас думаете о Каратыгине, но я решительно против. Он и так везде. Куда ни плюнь.

— С другой стороны, его все знают, это обеспечит успех, — заметил Жуковский.

Пушкин замер.

— Стало быть, без Каратыгина «Онегин» никому не нужен? Поэтому вы меня и позвали?

— Нет, конечно, нет, — вступился Николай, — и вправду, давайте без фиглярства, мы же хотим увековечить великое произведение, а не балаган устроить.

Вдруг Бенкендорф сказал:

— А если Вы сами, Александр Сергеевич?.. Что может быть изящнее и благороднее: Пушкин в роли Онегина?

— И действительно, — сказал Николай, — для большинства все равно ведь Вы — это он.

Пушкин молчал. Потом понял, что ждут его ответа.

— Я согласен… Я о Ленском думаю.

— Может, кто-то из родственников, — Николай задумался, — из своих. Неужели мы не справимся?

— У меня нет родственников такого возраста, — сказал Бенкендорф, — я бы с удовольствием.

— И у меня, — Жуковский отошел к окну, — даже среди дальних племянников.

Посмотрели на Пушкина и Николая. Николай развел руками:

— Я… могу, конечно, сына своего, Александра, попросить. У него же есть способности, Василий Андреевич?

— Конечно, — Жуковский воодушевился, — у него и к музыке, и к театру!

— Неплохо, — сказал Пушкин, — по возрасту подходит, внешность годится.

— А давайте, господа, еще кофе! — воскликнул Бенкендорф. Отозвал Николая к окну — подышать воздухом.

— Государь, — зашептал он, — я не в восторге от этой затеи. Вместо патриотического воздействия на сограждан устраиваем водевиль. Ну Бог с ним, пусть как проба пера, все любят Пушкина, черт бы с ним. Но дуэль! Поэтизируем то, что сами же и запретили. Чему это научит молодежь?

— Это же из «Онегина», — ответил Николай, — классика. Что тут такого?

— В высшей степени сомнительно… Но даже если это и допустить, к чему впутывать наследника престола? Каково будет выглядеть, если первый поэт России убьет, пусть даже для представления, будущего государя?

— Резонно, — сказал Николай.

— Надо кого-то менять, — заключил Бенкендорф, — либо Пушкина, либо наследника. Вместе им никак нельзя.

Вернулись к столу. Пушкин живо описывал Жуковскому, как видит сцену.

— Александр Сергеевич, — сказал Николай, — я разузнал кое-что. В общем, Саша не сможет участвовать, у него эти дни заняты.

Задумались снова.

— Я могу Жоржа-Шарля попросить, — вдруг сказал Пушкин, — он любит такие забавы.

— Жоржа-Шарля?

— Мой родственник, муж свояченицы. Вы должны его знать — приемный сын голландского посланника.

— Будем только рады, — сказал Бенкендорф, — если Вы считаете, что он годится, то прекрасно!

Пушкин подумал еще немного и сказал:

— Нужно будет рано выехать. Пока доберемся, то да се. Зимний день короткий. Еды с собой взять, чаю горячего… И полицейских, чтобы зевак отгоняли.

 

3.

На следующий день, однако же, не поехали. Поразмыслив здраво, Пушкин решил, что многое не обдумано. Куда ехать, какое оружие? Как одеться?

Он отправился по друзьям смотреть подходящие пистолеты. Нашлись не сразу. Армейских надежных было много, а красивых, чтобы на парусе хорошо смотрелись, не сыскать. Вдруг на Цепном мосту встретил Костю Данзаса, старого приятеля. Говорить про машину было нельзя, а если не говорить, что подумает? И вправду дуэль?

— Костя, мне надобны дуэльные пистолеты. Для одной забавы, на день. Вроде театра, главное — чтобы красивые были.

Данзас был холостым человеком, вечно скучающим, так что решился помочь.

— Я знаю, есть у Лермантова, молодого офицера, красивые, но он может не дать.

Пошли к Лермантову.

— Зайдешь? — спросил Данзас.

— Не стоит, неудобно. Мы не знакомы. Ты спроси — и все.

Пушкин остался на холоде, походил взад-вперед. Данзас вернулся скоро.

— Не дал, как я и думал. Мерзкий тип.

Далее дорога как раз лежала через дом родственника — Жоржа-Шарля Дантеса. Его тоже стоило уведомить, все рассказать. Разделились. Данзас пошел искать пистолеты, а Пушкин — к Жоржу-Шарлю.

Обнялись, позавтракали. Дантес выглядел сонно и мало что понимал. Тем не менее Пушкин под строгим секретом рассказал о затее, предложил изобразить Ленского.

— Я… похож на него? — спросил Дантес. Спросонья ему тяжело давалась русская речь.

— Ressemblant, oui, mais enfin, personne ne sait réellement à quoi il ressemble. (Похож-похож, в конце концов, никто толком не знает, как он выглядел (фр.). Это допустимая условность. Я ведь тоже старше Онегина.

Уговорились.

— Да! И позови кого-то из друзей на роль секунданта, я просто физически не успею, мне еще пистолеты искать и место, где производить все.

Встретились с Данзасом, отправились искать место. Данзас предлагал произвести представление прямо на Неве, в городе, но Пушкин сказал, что нужно уезжать дальше: в центре будет видно дома во все стороны, что неправдоподобно, да зеваки еще набегут.

Уже темнело, когда нашли на Черной речке близ Комендантской дачи подходящий лесок.

— Годится, — сказал Пушкин, — поедем тремя санями, встанем здесь за деревом, чтоб саней видать не было. И следи, прошу, Костя, чтобы никто по снегу не ходил, а то следы останутся, неправдоподобно будет.

Вечером пистолеты нашлись у Бенкендорфа. Пушкин обрадовался и посчитал участие графа справедливым. Иначе получалось странно: государство взялось организовывать производство, а он, автор, сам бегает по городу и ищет всякие мелочи.

Всем разослали записочки, когда и где утром встреча. Пушкин посидел еще немного над рисунками и лег спать.

 

4.

Ехали и дремали. Все, кроме Жоржа-Шарля, были немолоды, от ранних подъемов успели отвыкнуть. Жорж-Шарль женился две недели тому и тоже недосыпал.

Пушкин очнулся первым и долго смотрел на портящуюся погоду. За ним проснулся косматый безъязыкий создатель машины. Они молчали, иногда встречаясь взглядами, иногда опуская глаза вниз. Создателю было) холодно, хотелось пошевелиться, но он боялся разбудить звоном цепей сжавших его по бокам конвоиров.

Приехали. Пушкин забегал, стал руководить. Жорж-Шарль позвал на роль секунданта своего приятеля-француза, а второго доб­ровольца не нашли, так что Пушкин сказал Данзасу уже в дороге:

— Прости, Костя, нет никого. Выручай.

Данзас был человеком холостым, вечно скучающим. Согласился.

Поначалу взяли в машину подъезд саней.

Государь с Бенкендорфом пили чай и кутались в шубы. Солдаты помогали создателю перетаскивать тяжелую машину. Через какое-то время воодушевленный Пушкин подбежал к саням.

— Вроде бы хорошо получается. Я придумал еще близко подойти и взять лицо Онегина и Ленского. В какой-то момент мы просто покажем глаза одного и второго, что подчеркнет напряжение.

— Очень интересно наблюдать, — сказал Николай.

— Сейчас будем переходить к выстрелу, — сказал Пушкин и убежал.

Погода испортилась. Покуда ехали, серый январский день был не чернее обычного, в воздухе висело, не двигаясь, снежное облако, видно было довольно. Теперь же тучи пришли со всех сторон.

— Ничего, — сказал Пушкин в ответ на испуганный взгляд создателя, — даже хорошо для усиления напряжения.

Зарядили холостыми, чтобы пламя из стволов вырывалось. Дантес полуспал, словно отсутствовал.

— Когда стрелять? — спросил он Пушкина.

— Когда сходиться начнем. Все, как в жизни, друг мой, как в жизни.

Создатель замахал руками, подбежал к Пушкину, упал и стал что-то выть. Солдаты его схватили и вернули обратно. Велели запустить машину. Пушкин улыбнулся: мол, все будет хорошо.

Данзас закричал:

— Сходитесь!

Пошли. Машина стала забирать всю жизнь, которую видела перед собой. Поздний январский свет, снежинки в легкой дымке, озябших, мечущихся против ветра галок. Дантес играл неважно, шел в полусне, а Пушкин был тверд и собран. Раздался выстрел. Он упал.

— Очень интересно наблюдать, — повторил Николай.

Бенкендорф не был в большом восторге от этого маскарада, он переживал, что не прислушались к его идеям.

— Александр Христофорович, — обнял его Николай, — это только начало. Долг наш, как современников, в первую очередь взять в машину первого поэта России. А уж после спокойно займемся патриотическим воспитанием студенчества и пейзажами для солдат.

Вдруг послышались крики, все кинулись к Пушкину. Он стонал, как будто и вправду был ранен. Бенкендорф и Николай, обес­покоенные, сошли с саней.

Подбежал Данзас:

— Пушкин ранен!

Подошли ближе. Испуганный, зажимающий рану поэт еле дышал. Доктора не было, да и к чему его было везти с собой?

Бенкендорф схватил Дантеса, затряс:

— Ты что наделал, сукин сын!

Словно очнувшийся Жорж-Шарль сам был испуган и только шептал через плечо графа государю:

— Votre Majesté, je n'y suis pour rien! Je suis là par hasard, sur la demande d'Alexandre. (Ваше Величество, я к этому не имею отношения. Я здесь случайно, по просьбе Александра (фр.)

Бенкендорф выхватил из рук Дантеса пистолет, осмотрел его.

— Государь, выстрела не было.

Николай посмотрел, и действительно: порох на полке лежал нетронутым. Заозирались по сторонам, но на сотни шагов были только тучи да галки.

— Кто стрелял? — громовым голосом прокричал граф.

Солдатам было велено обыскать присутствующих. Оружия ни у кого не обнаружилось. Пушкина понесли в сани.

— Везите домой и сразу же отправьте к нему моего личного доктора, Николая Федоровича, — приказал государь Бенкендорфу.

— Позвольте поручить это родственнику, а мне надобно сразу разобраться с уликами, иначе потом никогда правды не узнаем.

Так и условились. Солдаты осторожно погрузили Пушкина в сани, Дантес его обнял. Тронулись.

Бенкендорф вернулся к месту выстрела. Здесь оставались только изобретатель и Николай. Граф встал на место Пушкина, проделал его путь, оглядываясь по сторонам. Приложил руку к животу, к тому самому месту, откуда сочилась у поэта кровь. Поднял голову по линии полета пули. Взгляд его пришелся на машину. Изоб­ретатель упал на колени и заскулил.

 

5.

Николай пересмотрел сцену дуэли и один, и два, и счету нет сколько раз. Все было так, как виделось при чтении романа. Вот подъехали, вот взяли пистолеты, стали сходиться. Ветер пронес близко, словно у носа, ветку валежника, облако снега заклубилось вдали.

Показались две фигуры. Дантес шел медленно, полуспал, а Пушкин шагал уверенно, натурально, как в театре. Потом упал. Было отчетливо видно, что Дантес не стрелял и сам удивился произошедшему.

Разгадки не было. Время, взятое в машину, осталось в машине и в прошлом, в которое уже не было возврата.

Приходил Жуковский. Принес записку от Пушкина.

Там было: «Государь, я поплатился жизнью за свои грехи и игры, позволенные одному лишь Создателю. Молю не оставить после смерти жену мою и детей. Жду царского слова, чтобы умереть спокойно».

Сдерживая слезы, Николай написал: «Прости и ты. Все вышло по моей вине, и я более достоин смерти, как зачинщик безбожной идеи. Не мучай себя. Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки».

Жуковский ушел, и Николай не сдержал слез. Он думал, что вот еще теперь, в эту минуту, Пушкин жив. Смертельно ранен, но жив и может говорить или писать записки. А через час, два, завтра утром — умрет. Пройдут годы, забудутся его голос, черты… Впрочем, черты остались. Николай захотел взглянуть еще раз на парус, но сдержался, чуя в этом дьявольское наваждение. Упал в кресла и заснул.

Очнувшись, он увидел Жуковского и личного своего медика Николая Федоровича. Лица их были темны, сомнений не оставалось. Оставалось только произнести страшное.

— Случилось, — сказал Жуковский. Так же, как и Николай, он чувствовал вину и так же был сражен мистической тайной произошедшего.

 

6.

Утром Николай пригласил Жуковского и Бенкендорфа к себе в кабинет. На государе был военный мундир, голос звучал официально.

— Господа, произошло страшное. Мы потеряли первого поэта России, потеряли часть самих себя. Но главное теперь — забыть об этой истории, не дать ни малейшего повода обществу и газетчикам узнать. Слушайте хорошенько: никакой машины не было! Была простая дуэль!

— Как же… сообщить обществу? — спросил Бенкендорф.

— Срочно выдумайте правдоподобные причины поединка, виновника и прочее.

— Какие причины, помилуйте, Государь, они ведь родственники.

— Что угодно: например, Жорж-Шарль был в связи с женой Пушкина, а тот узнал.

Граф подумал и ответил:

— Да, так можно. В это поверят.

— Самого француза как иностранного подданного срочно выслать. Извиниться, заплатить хорошенько и выслать. Это и нам тайну убережет, и его от виселицы.

— Будет исполнено, Государь.

— Создателя вернуть на каторгу, Данзаса приговорить к повешению, потом поместить в крепость, потом отпустить, приказав молчать настрого… В вас, господа, я уверен.

Сели пить кофе. Все было, как несколько дней назад. Лучи падали на стол от голубого неба, от Невы, горчило на губах, пятнышко на сукне никуда не сдвинулось. Только Пушкина не было в живых.

— А что делать с машиной? — спросил Бенкендорф. — Уничтожить?

Николай задумался. Как всякое дьявольское искушение, машина отталкивала и притягивала одновременно. Теперь, после случившегося, хотелось ее сжечь, растоптать и запретить к упоминанию. Но… в ней оставалось его, Николая, лицо… Последние мгновенья жизни Пушкина… Просто разрушить неведомое было бы варварством. Трагические события, скорее, показали, что Россия пока не готова к подобным фокусам с остановкой времени. Стоило спрятать ее подальше от общества и газетчиков. Николай шепнул что-то на ухо Бенкендорфу, послали за Дантесом.

Жорж-Шарль предстал перед государем по своему обыкновению полусонный, слабо понимающий, что происходит и почему он здесь.

— Monsieur Heeckeren, — сказал Николай по-отечески, — vous êtes innocent et vous vous êtes trouvé entraîné dans cette terrible situation, que nous ne parvenons pas à nous expliquer. Vous resterez à jamais dans l'Histoire comme l'assassin du plus grand poète russe, c'est le destin qui en a décidé ainsi. Mais tout sera présenté comme si c'était lui qui vous avait provoqué en duel et vous, en tant qu'honnête homme, ne pouviez refuser. Les gendarmes vous raccompagneront à la frontière et de là, retournez dans votre Patrie. (Господин Геккерн, Вы невиновны и просто оказались втянутым в ужасную историю, объяснения которой мы получить не в состоянии. Волею судьбы Вы навсегда останетесь в истории как убийца первого поэта России, но все будет устроено так, что вызвал он, а Вы, как честный человек, не могли отказаться. Жандармы сопроводят Вас до границы, а далее — ступайте в свое отечество (фр.)

— Я могу уехать с женой? — спросил Жорж-Шарль по-русски.

— Можете, — Николай обнял его, — и вот еще что… Хочу поручить Вам особую миссию.

Они прошли в соседнюю комнату, где стояла машина.

— Вам надлежит увезти это с собой, спрятать надежно и хранить, покуда живы. Ни одна душа не должна узнать.

Дантес подошел к машине.

— Государь, — сказал он, — клянусь, что до самой моей смерти никто не узнает о страшном изобретении.

 

P.S. Лишенный языка косматый создатель машины был отправлен на каторгу, а через год как знающий инженерное дело переведен под присмотр военного ведомства. Принимал участие в разработке оружия и фортификационных сооружений. Последний раз приставленные следить жандармы видели его в 1841 году под Пятигорском. Позднее след его исчез, возможно, он погиб в столкновении с горцами или бежал.

Данзас, пробыв в крепости до мая, был освобожден и направлен на прежнюю службу.

Жуковский скончался через пятнадцать лет, ни разу не упомянув даже в беседе с домашними истинную причину смерти Пушкина.

Бенкендорф ввиду исключительности случая ловко подтасовал улики и представил дело как дуэль. Газетчики и прочее общество охотно поверили в водевиль с молодым красавцем и ревнивым мужем.

Николай сдержал слово и обеспечил семейство Пушкина пожизненно.

Жорж-Шарль Дантес де Геккерн увез машину во Францию и хранил ее под особым секретом до самой смерти в ноябре 1895 года. После же он был не властен хранить вверенную ему тайну, ибо смерть лишает нас возможности принимать в чем-либо участие, оплакивать и защищать близких, держать слово. Машина была найдена предприимчивыми молодыми людьми, и уже через два месяца после кончины Дантеса, 28 декабря 1895 года, в Париже в «Гранд-кафе» на бульваре Капуцинок состоялся первый публичный показ остановленного времени.

Имени же Пушкина, усилиями честных людей и благодаренье Господу, это дьявольское творение не коснулось, и никто не узнал, что что-то случилось.

 

Рассказ Михаила Сегала «Что-то случилось» был опубликован в журнале «Русский пионер» №34.

Читать все статьи автора.

Все статьи автора Читать все
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (3)

  • Михаил Бурляш Отличная история, Михаил! Оригинальная версия и развитие сюжета.
    Много лет назад моё воображение поразила история о том, как древний создатель телевидения пришёл к римскому императору и предложил ему своё изобретение...
    История была совсем другая, но посыл мне запомнился - каждому изобретению - своё время. Умы, опережающие своё время, приходятся ему не ко двору.
    Я часто думаю, что с атомной бомбой человечество поторопилось лет на триста, как минимум... но это уже другая история.
    Спасибо за прекрасный рассказ. Давно не получал такого удовольствия от чтения современников!
    С уважением, Михаил Бурляш.
  • Igor Shipa
    21.03.2014 03:19 Igor Shipa
    Очень вкусная сказка,... была бы съедобна, съел бы,... спасибо за доставленное удовольствие!!!)))
    С почтением и пиететом, старый, добрый сказочник, Игорь Шипа.
  • Olga  Kozlovskaya
    21.03.2014 05:13 Olga Kozlovskaya
    Если Господь не лишил языка автора этого произведения, то Он явно от него отвернулся раньше.
34 «Русский пионер» №34
(Январь ‘2013 — Март 2013)
Тема: КИНО
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям