Классный журнал

Анна Матвеева Анна
Матвеева

Умный мальчик

01 октября 2012 00:26
Рассказ Анны Матвеевой в тему номера.

Последняя неделя августа, остаток лета — словно кусок торта, единственный на блюде. На клумбе под окном беснуются петунии. Их мыльный аромат проникал в палату даже через закрытые окна.

В окно постучали. Нина выглянула — увидела подругу и рядом с ней — заплаканную девочку, старшенькую подругину Милану. Детей сейчас называют мебельными именами. Нина давно решила, что ее мальчика будут звать по-человечески.

— Поздравляем! — закричала подруга, и на нее тут же шикнули из соседней палаты, где родились близнецы. Подруга медленно, как в боевике, развернулась к шикающему окну, но тут у нее, к счастью, зазвонило в сумке. И Милана канючила, тянула ноющую ноту. Дыхание у нее было — на зависть любой солистке.

— Заткнись, — рявкнула подруга и тут же захихикала в трубку: — Беллочка, привет, это я не тебе!

— Маш, может, позже зайдете? — оглядываясь, спросила Нина. Подруга жила в двух шагах от роддома и, не прекращая слушать Беллочку, кивнула. Близнецовая мама даже не поняла, как ей сегодня повезло.

Над колыбелькой нависла нянечка — та, что дежурила на прошлой неделе. Голова у нее была трехцветная, как у счастливой кошки, — крашеные рыжие, собственные черные и седые волосы торчат из-под чепчика.

А сын такой маленький — его можно взять одной рукой, как котенка. Нянечка умело перепеленала мальчика и неумело похвалила:

— Ничего такой. Но надо неврологу показать, обязательно. А как назвать решила?

— Александр, — призналась Нина.

Невролога посоветовала Маша. Опытная матерёшка, своих трое — это она сама про себя так, Нина не стала бы. Она ко всем была с изначальным почтением, даже если не за что. А вот матерёшка считала, что день потерян, если не удалось поставить на место официанта или дерзкую продавщицу. Обнаглели потому что все. Нина сколько раз краснела за нее — не пересчитать. Правда, с врачами подруга минимальный политес все-таки соблюдала. Невролог Лариса Лавровна сказала, что придет на следующий день после того, как Нину с ребенком выпишут из роддома.

Мальчик лежал в убогой больничной колыбельке, красивый и хмурый, до смешного похожий на своего отца. Кто-то говорил однажды, что все новорожденные похожи на своих отцов — проделки природы или высший промысел. Это нужно, чтобы пробудить отцовские чувства даже у тех, кто на них не способен.

Если так, то промысел, по мнению Нины, был не самый удачный. Люди никогда не видят себя со стороны и не понимают сходства. Лишь только она пришла в себя тем утром, отец мальчика получил его снимок в формате ММSи ответил вечером в формате SMS. Что поздравляет с новорожденным и желает счастья.

Хорошо хоть не любви и успехов в работе.

Отец мальчика живет в Киеве. Младенец по-украински — «немовля». Не говорящий то есть. А не просто маленький. Нине очень нравился украинский язык — красивый, мудрый, ласковый. И Киев ей тоже полюбился сразу — она и сейчас могла вызвать под веками любую видовую открытку. Хоть спуск Андреевский, хоть аллею в Ботаническом саду, хоть печального Владимира на горке. И обязательно — квартиру на улице Коминтерна, ныне — Симона Петлюры.

 

Выписывали в полдень, мама приехала в служебной машине, с розами и конфетами для «сестричек». Подруга Маша — у нее был в этот день макияж, как на фаюмском портрете, — с Миланой, Роланом и Глафирой притащили кучу воздушных шаров и плюшевого зайца размером с мотороллер. Крохотный пакетик с Александром Нине пришлось отдать маме — после разрывов нельзя было садиться.

В машине властно пахло мамиными духами. Аромат с кашляющим именем — тубероза. Александр было заплакал, но лишь машина тронулась, уснул.

«Неужели я всегда буду теперь чувствовать себя такой беззащитной?» — думала Нина, пока водитель посматривал на нее в зеркало, а мама молчала, держа кулек с внуком наперевес, как автомат. Или гитару. Клумбы с петуниями тянулись вдоль дороги — белые, лиловые, розовые цветы. Посреди лиловых вылез один незапланированно-белый, но его не вырвали, уж очень был красив.

Да, при водителе мама молчала, но дома, положив спящего мальчика в кресло — как коробку с туфлями, даже не обязательно что новыми, — высказала все, что придумала в последние дни:

— С твоим образованием, с твоей красотой… Нина, я думала о тебе лучше! Ты, ты… просто как девка деревенская!

— А что плохого в деревенской девке? — удивилась Нина. — Я бы еще поняла, если бы ты сказала «гулящая».

— С твоим-то умом! — причитала мама. — Где ум, Нина? Где он?

А Нине вдруг стало весело:

— «Нет мозгов у тети Вали, очевидно, их украли!»

Мама хлопнула дверью, потом рамой на лестничной клетке. Курит. А ведь столько лет держалась.

— Вот он, мой ум, — шепнула Нина, заглядывая в кроватку. — Ты будешь самым умным, правда?

Невролог Лариса Лавровна пришла ровно в семь, как обещала. У нее было круглое розовое лицо, все в черных родинках — будто его случайно обрызгали тушью. И голос оказался очень громким.

— Почему вы на меня кричите? — удивилась Нина.

Лариса Лавровна тоже в ответ удивилась:

— Я не кричу! Просто у меня, мамочка, такой голос.

Она развернула Александра, малыш смотрел испуганно куда-то в сторону, поджал к животику тоненькие, синие ножки.

Как будто Нина достала из себя сердце и показывала его, голое и мокрое, чужому человеку.

— Мальчик хороший, — услышала она, как будто из телевизора, голос врача. — Маша наговорила невесть что, а он у вас очень приличный ребенок. Он у вас, мамочка, будет учиться на одни пятерки. Другие дети будут у него списывать, вот увидите. Отличник будет! Медалист!

Она туго запеленала Александра и вручила его Нине, как букет цветов.

— Это очень умный мальчик. Я столько детей в день вижу — я знаю. Я у них все вижу по глазам.

На прощанье Лариса Лавровна посоветовала придумать малышу какое-нибудь домашнее имя.

— Сейчас волна идет — сплошные Александры. Надо отличаться.

Нина придумала — Шур. Три первые буквы фамилии его отца, который остался на мысленных видовых открытках, в Ботаническом саду, на Андреевском спуске и на улице Симона Петлюры, бывшая Коминтерна.

У него были необыкновенные руки — невесомые, легкие и ласковые, точно у карманника. Нина, кажется, и увидела вначале эти руки — они гладили кошку, в гостях. Гости были случайные, скучные. Нина сама не помнила, как туда забрела. А он сидел в кресле и гладил кошку — будто рисовал у нее на мордочке дополнительную шерсть.

Кошка умирала от блаженства.

Потом он пошел провожать Нину, а через месяц она прилетела к нему в Киев. На то время, что жена и дочка проведут в Крыму. Тиха украинская ночь… И Нина тоже умирала от блаженства — но не умерла, а даже привезла с собой в родной город еще одну жизнь.

 

— И что, Лавровна так и сказала — умный? — не поверила Маша. — Она всех ругает, а потом назначает по сорок уколов и сто массажей. А у тебя, значит, умный?

— Извини, — расстроилась Нина.

Мама тоже не приняла новость всерьез.

— Ум, Нина, проявляется во многом и по-разному. Я не пытаюсь принизить авторитет доктора, но она как-то уж очень разбрасывается прогнозами.

Шур рос спокойным мальчиком. Нина иногда даже забывала о том, что он спит в соседней комнатке. Правда, через полгода после своего рождения он вдруг резко перестал спать вообще.

Маша как опытная матерёшка советовала бабку-травницу с улицы Лыжного Спорта. Мама привела специалиста-профессора, очень важного и совершенно бесполезного — Нине показалось, что живых детей профессор не видел уже долгие годы. Сама она уже к тому времени с ног падала — спать удавалось по несколько минут в день, короткими порциями. Так дремал сам Шур. Он никогда не кричал, не сердился — он просто не мог уснуть. Возился в кроватке, перебирал ручками погремушки. Сидеть и ползать начал вовремя, развитие соответствует возрасту, писали в больничных карточках. Но сна — не было.

И тогда Нина решила взять няню. Кроме того чтобы выспаться, она хотела еще и как можно скорее выйти на работу, пока воспоминания о ценной сотруднице не выветрились из головы начальника. Вот только няня — не котенок бездомный. Так просто не возьмешь. У Маши был печальный опыт, она не советовала чужих рук, но у Маши была еще и свекровь Зинаида Зиновьевна, которую матерёшка за глаза называла «Зинатулла». Зинатулла была безжалостно аккуратной — однажды за пыльное перекати-поле под кроватью Маша получила от нее полноценный нагоняй, хотя зачем заглядывать под кровать в квартире сына, так никто до сих пор и не объяснил. Зинатулла всю жизнь проработала поваром в школьной столовой и поэтому пересаливала пищу — привыкла к большим объемам. Зато пекла такие булочки — меньше пяти не съешь, честное слово! И дети ее всегда слушались. С такой Зинатуллой можно и без няни!

А мама Нины привозила ей раз в неделю сумки с провизией, и все. Не могла она смириться, что ее Нина, ее отличница, УМ ШКОЛЫ, как выразилась однажды завучиха, так бездарно распорядилась собой.

— На что ты тратишь лучшие годы своей жизни? — Мама так страдала, что выражаться могла исключительно проверенными фразами.

В детстве Нине все девчонки завидовали. Школьная форма у нее была плиссированная. Воротнички и манжеты — из кружева ручной работы. А фартук школьный шили на заказ, в ателье «Машенька». Мама все это помнила. Сколько сил вложено в эту девочку. Сколько любви. Сколько слез — сама ведь от многого отказалась, чтобы ее вырастить, одна, без помощи. Карьера заколосилась позже, когда ничего уже не надо и не хочется.

А Нина, дура, свернула с магистрали ровно в том же месте, что и мать.

 

В мае, точно к празднику Победы, Шур пошел. Не ковылял, как другие детки, заваливаясь, а сразу уверенно и четко пересек комнату.

На прогулке ему теперь не хотелось сидеть в коляске, и Нина ходила за ним, склонившись, как актер-кукловод. Иногда Шур, впрочем, милостиво соглашался порыться совочком в песочнице. Нина тут же спешила на скамейку — вот и сейчас поспешно села рядом с двумя женщинами. Они были маминых лет — но у мамы ботокс, наноперфорация, тренажерка, Париж. А эти честно ничего не делали, чтобы казаться моложе. Странно, но Нина чувствовала к таким женщинам симпатию, а не осуждала их за лень, как сделала бы мама.

На той, что справа, — заношенная, но еще недавно модная, несомненно, девичья одежда. Трикотажик, звезды из стразов. У подруги — сумочка, тоже явно переданная маме щедрой дочкиной рукой.

Говорили женщины про знаменитый местный торт.

— Я не повезу, наверное, Галя. Торт как торт. Но если в подарок? Как думаешь?

— Он испортится, — буркнула Галя. — Ночь в дороге. И сейчас еще сколько просидим, до поезда.

— А я сразу энтеролу куплю, — засмеялась та, что справа. — Или вот что: я его сначала сама укушу, похожу часа два, а потом уже ребятам дам.

— Вы можете у меня торт оставить, в холодильнике. Я рядом живу, — предложила Нина. Хмурая Галя разгладила пайетки на курточке и промолчала. А та, что справа, удивилась — ой, а в городе так бывает?

Ее звали Оксана Емельяновна. И всю дорогу до дома Шур ехал у Оксаны Емельяновны на руках. Более того, он УСНУЛ у нее на руках, и за тортом в магазин бегала Галя.

Оксана Емельяновна и Галя жили в маленьком городе на севере Урала. О таких городах в столицах стараются не думать — как не думают, например, о смерти. Или отгораживаются от дурных новостей. Не думаешь — и нет их.

Правда, смерть потом все равно придет — вопрос только в том, какая. И новости хорошими не станут. И маленький город на севере Урала, спившийся до самого фундамента, — он тоже существует, пусть и никому не интересен.

Оксана Емельяновна вырастила дочь и сына, но потеряла мужа и работу. В город она приезжала редко — для нее это было как Париж для мамы, поняла Нина. Съездить в «Икею» на бесплатном автобусе, пощупать ткани и поругать швы в каком-нибудь магазине, съесть гамбургер в «Макдональдсе». И купить домой торт, внукам.

— Ты с ума сошла! — возмущалась мама. Тема ума была по-прежнему актуальной. — Как можно взять няню неизвестно откуда, без рекомендаций!

Нина ее не слушала. И Машу тоже. Все это было не важно — главное, Шур теперь спал ночью и еще днем — дважды по два часа.

Няню решено было оставить, даже когда Шур пошел в детский сад, — мама заплатила вступительный взнос, которого хватило бы на скромный автомобиль. Зато Шур потом автоматически попадал в лучшую городскую школу.

Нина давно вернулась на работу, даже в аспирантуре восстановилась. Жизнь выровнялась, стала понятной, приятно предсказуемой.

Правда, мальчика в детском саду не хвалили.

— Вы не собираетесь забрать Сашу в мае, Нина Николаевна? — спросила однажды воспитательница. — Он не играет с ребятами, все время с книжкой сидит. На прогулке один ходит. В праздниках не участвует.

Слава богу, подумала Нина, я и сама в этих праздниках не могу участвовать, даже в качестве зрителя. Все фальшивое, в цирке и то больше правды.

Вслух она, конечно, ничего такого не сказала.

А дома спросила сына:

— Шур, ты выучил стихи для праздника?

— Выучил, — сказал умный мальчик. — Но это очень некрасивые стихи. Их явно не Пушкин писал.

На празднике, куда они все же явились — еще и бабушка пришла, в шелковом платье, и Оксана Емельяновна, гордая за мальчика, — Шур отказался выходить в центр зала.

— Я здесь прочитаю, сидя, — заявил он. — Не обещаю, что вам это понравится.

И снисходительно отбарабанил четыре строчки, скрестив руки на груди.

Чужие мамы оглядывались на Нину — смотрели кто с сочувствием, кто с осуждением.

Оксана Емельяновна громко аплодировала.

 

Друзей у мальчика не было.

— Они все тупые, — говорил он про своих одногруппников, а потом и про одноклассников.

— Все не могут быть тупыми, — спорила Нина, но Шур усмехался:

— Конечно, могут. Ты просто никогда не училась в нашей школе.

Летом после первого класса Нина решила свозить мальчика в Киев. После того поздравления восьмилетней давности от мужчины с ласковыми руками не было никаких вестей.

Отель заказали на улице Коминтерна. Даже не отель, несколько комнат в третьем этаже крепкого старинного дома — вот одну из них и сняла Нина. На стене висела плохая гравюра, вид Андреевского спуска. До квартиры, где зачали Шура, три минуты неспешным шагом вниз, по направлению к вокзалу.

— У тебя что-то связано с этим городом, — заметил Шур. Он сидел в углу комнаты в кресле. В руках очередная книжка, Нина боялась посмотреть какая.

— Ваш мальчик столько читает! — восхищались другие мамы. Как для всех нецелованных в смысле культуры людей, ребенок с книжкой был для них символом наивысшей ступени школьного развития. Хотя на самом деле это был просто ребенок с книжкой.

Они много гуляли, ходили теми же маршрутами, что и восемь тощих лет назад. Владимир все так же смотрел на Днепр. Андреевский спуск заполонили торговцы с сувенирами — туристов прогоняли сквозь них, как сквозь строй. А отца мальчику встретить не довелось — Нине, конечно, мерещилось повсюду знакомое лицо, бежал по спине горячий страх. Еще подумает, что она специально приехала. Но не случилось. И если бы Нина читала про свою жизнь в книжке, она расстроилась бы в этом месте и погрешила на писателя. А что толку? Жизнь тем и отличается от книжки, что многие сюжеты так и остаются в ней — невостребованные, выцветшие, и пожаловаться некому. И не на кого.

Перед отъездом они ездили с мальчиком в Пирогово, был Медовый Спас. Черные и белые коровы лежали на траве, как шахматные фигуры в проигранной партии. На прилавке высилась гора мертвых пчел.

— Подмор, — объяснил продавец. — На них можно настоечку сделать, лекарство.

Очень грустно было Нине в этой поездке. Она чувствовала себя такой же мертвой, как эти пчелы, — но из нее даже настоечки не сделаешь.

— Мама, — спросил мальчик, — ты тоже думаешь, что каждая душа — христианка?

Продавец подмора дернул плечом. К далеким деревянным мельницам уходили нарядная невеста с женихом, фотографом и почему-то с чемоданом.

В воздухе пахло честным шашлыком.

— Я думаю, каждая душа — язычница, — сказала Нина.

— Да, — сказал мальчик. — Люди поэтому и ставят такие огромные памятники, как Родина-Мать, они для них как древние языческие идолы.

— Почему тебе это интересно?

Шур улыбнулся:

— А это может быть неинтересно?

В родном городе их ждала наскучавшаяся Оксана Емельяновна. И мама Нины их тоже ждала — ей вдруг захотелось устроить праздник в честь дня рождения мальчика. Такой, чтобы не стыдно было. Катание на лимузине, полеты в аэротрубе, снятый на вечер детский театр. Артисты будут играть для гостей, разумеется. Торт, фонарики с желаниями — их надо будет поджечь и выпустить в небо.

— И я в белом плаще с кровавым подбоем, — сказал мальчик. — Отмените это, бабушка. Не сходите с ума.

Он был с ней на «вы», как и полагается обращаться к бабушке хорошо воспитанному украинскому мальчику. Но при этом сторонился. Не просил ни денег, ни дорогих подарков.

— Странный у вас мальчик, — говорили Нине.

Классу к пятому Шур стал заметно хуже учиться, но читал еще больше, чем в началке, — записался в три библиотеки и все карманные деньги тратил на книги. Компьютер, подозревала Нина, он знал постольку-поскольку.

А еще у мальчика появился друг.

— Придут сегодня вместе, — волновалась, рассказывая новость, Оксана Емельяновна. Она с утра жарила-парила, будто к столу ожидается не два тощих школьника, а десять мужиков с рабочей смены.

Нина, впрочем, тоже волновалась. Даже бабушка решила заглянуть по такому случаю.

Наконец удар двух портфелей оземь в прихожей — будто мешки с камнями таскают, ворчала Оксана Емельяновна, эх, школа! И в комнате, на глазах трех женщин, появляется такой же невозмутимый, как всегда, Шур, а с ним мальчик — красивый и этой красотой неприятный. Бывают такие лица — все в них гармонично и ладно, но хочется не восхищаться этой красотой, а забыть ее поскорее.

Может, дело было в карих глазах — они отсканировали Нину уверенно, как взрослые. Но она не позволила этой мысли укорениться — это ребенок! В гости пришел!

— Мишка интеллектом не блещет, — аттестовал гостя Шур. — Зато в компьютерах разбирается, папа у него айтишник.

Слово «папа» Шур выделил устным курсивом, от которого у Нины поплыло в голове.

От еды мальчики отказались, Оксана Емельяновна едва не плакала. Бабушка тоже чувствовала себя «необслуженной» — она ехала через весь город, привезла фрукты, конфеты, и что ей теперь, с нянькой чаи гонять? Шур и Мишка закрылись в детской, оттуда доносились деловитые пощелкивания и утробный вой старого процессора.

Когда оскорбленная бабушка уже почти закрыла за собой дверь, в коридоре появился Шур.

— Бабушка, может, добросите Мишку до метро? И еще, вы недавно спрашивали, что я хочу на день рожденья. Так вот, мне нужен нормальный комп. А не эти дрова.

 

Учеба, кажется, наладилась, но теперь сын все свое время проводил у компьютера. Ему никто не звонил, на вопросы о Мишке он не отвечал, морщился. Книги использовал только для того, чтобы проявить недовольство: когда Оксана Емельяновна или Нина позволяли себе сделать мальчику замечание, он единственным верным движением — так деревенские косят траву — сшибал книжки с полки.

В конце шестого класса Нину вызвали в школу.

На столе у директрисы, похожей на мертвую пчелу, лежали несколько листов под скрепкой. Напротив Нины грызла кожу вокруг ногтей мрачная классручка. И еще в кабинете присутствовал педагог по информатике, как он тут же сам себя обозначил.

— Ваш сын, — сказала пчела, — виртуальными средствами оскорбил своего педагога.

Нина ахнула, развернулась лицом к информатику.

— Не туда смотрите! — взвизгнула классручка. — Он сделал про меня игру, покажите ей, Полина Борисовна!

Директриса протянула Нине распечатанные листы. По­дробное описание игры. Нужно попасть мячом в сладко улыбающееся лицо классручки, явно взятое из какого-то коллективного снимка. Вместо мяча можно использовать помидор, грязную тряпку или тухлое яйцо.

Классручка вдруг схватилась за горло, будто сдерживая рвоту — на самом деле, конечно же, плач. «Всю себя отдаю детям», — вдруг некстати вспомнилась Нине неизвестно откуда взятая фраза.

— Я не могу, простите.

Классручка выбежала из кабинета. Молодая, хорошенькая женщина.

— Не знаю, что нам с вами делать, — сказала Полина Борисовна. — На первый раз надо простить, конечно. Но Саше придется извиниться перед Ольгой Ивановной. Чем она ему не угодила — уж и не знаю!

Педагог по информатике на прощанье похлопал Нину по плечу — как ей показалось, одобрительно.

— Я все-таки поражаюсь, какой он у вас умный!

Нина пришла домой неживая, как будто ее били по лицу грязными тряпками и бросали в нее тухлые яйца — до страшного реальные. А дома ее ждала еще одна новость. Оксана Емельяновна сидела в кухне и плакала.

— Ниночка, ты знаешь, я тебя люблю как дочку. Но я больше не могу. Ты ни при чем. Это Шурик. Он стал очень грубым. Он смеется, как я говорю, что делаю. Он... жалуется, что от меня плохо пахнет.

Нина смотрела на эту большую, полную сил женщину и хотела только одного — удержать ее рядом.

— Какая ему нянька, — продолжала Оксана Емельяновна, аккуратно укладывая вещи на дно маленького, будто игрушечного, чемодана, — такой жених вырос! Сегодня послал меня на три буквы. Вот я и поеду, домой поеду, Нина. Прости, дочка!

Нина плакала вместе с ней, совала деньги, Оксана Емельяновна страстно отпихивала их, они обнимались — и в конце концов одна уехала, а вторая осталась лбом к окну встречать новую жизнь.

Шур пришел через час.

— Уехала?

— Как ты мог? — крикнула Нина. — Она тебя вырастила!

— Она дура, — спокойно сказал Шур. — Полное отсутствие мозговой активности.

— А что ты в школе вытворяешь? Меня сегодня вызывали из-за тебя к директору!

— Насчет игры, что ли? Ольга Ивановна тоже дура. Идиотка от рождения, плюс расстройство психики.

— Зато у тебя психика устойчивая! Почему ты считаешь себя лучше всех, на каком основании? Кто дал тебе право судить других?

Шур подошел к матери близко, нарушив всякую дистанцию — словно они были в Китае, где так принято.

— Если бы ты знала, как мне осточертело это право, — сказал мальчик. — Я отдал бы все, чтобы стать таким, как другие.

К девятому классу он учился уже опять на одни пятерки. Особенно налегал на английский язык. Нина слышала, как во сне Шур разговаривает по-английски, — и вспоминала рассказ Куприна про японского шпиона.

А за полгода до окончания школы мальчик объявил, что уходит жить к любимому человеку. Любимым оказался молодой кинорежиссер в белом шарфике — на вид лет сорок. На самом деле тридцать, просто себя не берег.

— Он гений, — объяснил Шур.

— Это преступление, кошмар! Я на него в суд подам!

— Успокойся, мама, конечно же, не подашь. И школу я не брошу, не волнуйся. От Олега добираться удобнее.

С ним было бесполезно спорить. Нина, отчаявшись, написала его отцу в Киев, на старый адрес. Пусть поможет хотя бы советом! Но не было ни совета, ни ответа. Рассказала Маше и маме. Машка сочувствовала, но слегка злорадствовала — ее дети пусть и не такие умные, зато к мужикам в шестнадцать лет не переезжают. Милана уже давно жила в мебельной столице мира — Милане. Ролан заканчивал архитектурный. Глафира училась в одиннадцатом классе, выиграла областной конкурс бальных танцев.

Мама с виду совсем не сочувствовала, но сразу после разговора вызвала машину и куда-то уехала. А на другой день сын уже был дома.

— Бабушка неглупа, — сообщил он.

— А я?

— А ты моя мама. Тебе можно быть любой.

Нина хотела сказать ему в ответ то же самое, но не смогла. А сын смотрел куда-то в сторону, думал свое. Такой большой мальчик, плечи широкие — рук не хватит обнять.

Бабушка согласилась оплатить учебу в Англии — и сразу после выпускных Шур улетел в Лондон. Провожать его приехал талантливый кинорежиссер — зареванный, как маленькая девочка. Утирал глаза белым шарфом.

Нина и ее мама ехали из аэропорта домой — водитель, который вез их семнадцать лет назад из роддома, поглядывал на них в зеркало.

«Неужели я всегда теперь буду чувствовать себя такой одинокой?» — думала Нина.

А мама вдруг обняла ее и прижала к себе, как будто хотела навсегда в ней отпечататься.

В Кембридже Шур освоился сразу, ему дали прозвище Русский Гений. Маша, услышав об этом от гордой Нины, расстроилась. Она теперь была увлечена сразу и православием, и эзотерикой всех сортов. Сразу после крещенского купания звала к себе астролога, а после исповеди отправлялась к хиромантке.

Она не видела в этом ничего странного и верила во всеобщую неслучайность. А Нина все чаще думала о том, что все вокруг — сплошная случайность. Зачем она была нужна, ее жизнь?

В конце мая, возвращаясь с работы через парк, Нина встретила врача Ларису Лавровну — она постарела, но была вполне узнаваема.

— А, помню вас, мамочка! Как мальчик?

— Студент, учится в Кембридже.

— Вот как? Ну молодец, мамочка! Я же вам говорила — это будет очень умный мальчик!

На громкий голос Ларисы Лавровны досадливо обернулась пара на скамейке — Нина глянула на них и обомлела. Ее любимый из Киева сидел в двух шагах и вытирал любовнице уголки глаз — чистил их, как будто кошке. Нина, кивнув врачу, пошла прочь из парка.

В песочнице сидел сосредоточенный малыш и ковырял в песке лопаткой.

И целое лето, да что там — вся жизнь была впереди, как нетронутый торт в коробке.

 

Рассказ Анны Матвеевой «Умный мальчик» был опубликован в журнале «Русский пионер» №31.

Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (1)

  • Dmitry Kharitonov
    8.10.2012 00:18 Dmitry Kharitonov
    Первое, что приходит на ум - горьковское: "А был ли мальчик? Может, и мальчика никакого не было?" Финальный фрагмент создает ощущение, что все это героиня себе придумала. И не было никаких 16 лет. А еще: "Мы в ответе за тех, кого приручили". Только такое ощущение, что Нина существовала параллельно своему сыну, лишь фиксируя какие-то события из его жизни и заботясь в полном смысле этого слова даже меньше, чем Леон-киллер в одноименном фильме о чужой девочке, случайно ему встретившейся...
31 «Русский пионер» №31
(Октябрь ‘2012 — Октябрь 2012)
Тема: УМ
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям
 
Новое