Классный журнал

Натан Дубовицкий Натан
Дубовицкий

Машинка и Велик, или Упрощение Дублина

05 июля 2012 10:15
Окончание wikiромана Натана Дубовицкого.

«РП» с сожалением публикует последние главы из романа Натана Дубовицкого «Машинка и Велик». Но по-другому быть не могло. Все произошло именно так, все закончилось. А капитан Арктика у него все улыбается, выправляя штурвал и различая прямо по курсу тепло новой жизни. И над вечной мерзлотой у него восходит солнечная приветливая Москва. Не надо бы так с нами, читателями. Какая же она солнечная? Не надо так. Не дети все-таки. Хоть и не Машинка, конечно. И не Велик. Далеко нам до них. Как до следующего романа Натана Дубовицкого.

Андрей Колесников, главный редактор журнала «Русский пионер»

 

Продолжение (начало №4 (16)№5 (17)№6 (18) за 2010 год, №1 (19)№2 (20)№3 (21)№4 (22)№5 (23)№6 (24) за 2011 год, №1 (25) за 2012 год), №2 (26) за 2012 год, №3 (27) за 2012), №4 (28) за 2012.

 

§43

Сквозь дребезжащее от ветра, в нескольких местах треснувшее грязное рязанское небо глядел на пустой и звонкий, как предутренняя улица, космос отставной милиции майор Человечников по прозвищам Че и Человек. На чёрном космосе не было ни лебедя, ни рака, ни медведицы, ни гончих псов, ни единого близнеца, ни козерога. Вынырнули было из черноты небольшие рыбы, но, недолго померцав матовой чешуёю своих немыслимо далёких солнц, скрылись под горизонтом. Евгений Михайлович не заметил их, не до рыб ему было, не до тельцов и водолеев. Он думал тяжёлые, полусырые, невкусные думы, вставшие поперёк его собачьей головы толстым комом, отчего в голове производились урчание, распирание и вздутие.

Одна дума была про то, что пока плохо ловится Дракон, никак не выручаются из беды Машинка и Велик. Возбудившись после того, как Марго посулила ему себя в жёны, он пребывал и по сей час в лихорадочной бодрости и действовал не только прилежно, как прежде, а ещё и с напором, быстротой и каким-то благородным бешенством. Но, увы, весь его напор, все враз вынутые из него любовью свежие силы прилагались к чему-то бывшему, тратились по пройденным уже местам, на старые цели. Он побежал по кругу скорее, энергичнее, но, увы, по кругу. Он не добыл ни одного нового вещественного доказательства, а лишь дольше и бесполезнее возился с давно имевшимися. Допрашивал с нарастающими пристрастием и изощрённостью — но всё тех же, многократно и многими допрошенных и передопрошенных, отупевших от его чрезмерной настойчивости свидетелей и подозреваемых. Он тщательнее и тщательнее выстраивал версии, выстроил их почти безупречно, но всё известные уже версии; добавил от себя только идею, что Варвара, бывшая на квартире Глеба Глебовича галлюцинацией, возле Магриба могла быть и настоящей. Тут была живьём, там пригрезилась, так что причастность её к исчезновению сына нельзя полностью исключить. Тунгус выслушал его и сказал, что по заданию Острогорской давно установил, что Варвара три года назад вышла замуж за грека и уехала с ним в Монголию, где и живёт, что тут, правда, много странного (зачем, например, выходить за грека, чтобы уехать в Монголию, за монгола было бы логичнее), но это совсем другой вопрос, а по вопросу о пропаже мальчика она на сто процентов чиста. Так и замкнулся круг следствия, превратившись в бесконечный тупик, в котором бессмысленно кипел бешеной энергией отставной майор.

Ещё одна дума была о будущей жизни с Маргаритой, то есть в случае, если круг разомкнётся и удастся выйти на след и спасти детей. Че неистово желал нового брака, брачных игр, уз и утех, но побаивался их с бытовой, бюджетной стороны. Вдруг — побаивался он — Маргарита захочет есть. И что тогда? На днях он включил телевизор и увидел артиста Бондарчука в роли загорелого богача, заказывающего ужин себе и своей загорелой спутнице: молочный козлёнок в левантских травах, запомнил он моментально своей сыщицкой памятью, иранская икра на стебле свежего сельдерея и какие-то неведомые профитроли с чем-то маракуйевым. Он был убеждён, что его будущая жена только такое и ест, он не представлял её с обычной жареной картошкой во рту. И если она поедет с ним в Париж и попросит его такое вот заказать, что тогда? Ведь он и есть-то такое не умеет, чем это всё брать, не знает, неуклюж за обедом, уронит что-нибудь, не так разрежет и обрызгает Маргариту и посетителей за соседним столиком душистой козлятиной и всей этой несмываемой маракуйевой хуйнёй. Миллионеры и хипстеры, набившиеся в ресторан, бросят жевать и наставят на сконфуженного растяпу свои лорнеты с розовыми линзами и золотые айфоны. Но самое страшное будет потом, когда принесут счёт и он выпростает из немодных азербайджанского пошива брюк позорно короткий и тонкий, со сморщенной дряблой кожей, скукоженный бумажничек и примется размышлять, как заплатить в Париже за чёрную икру и шампанское, и всё такое посредством двух тысяч семисот тридцати двух рублей? И ещё страшнее самого страшного представлялась ему навязчивость его нынешней супруги Ангелины Борисовны. Он, зная её характер, понимал, что она за так его не отпустит, станет преследовать и канючить. Она органично вписывалась в эту антиутопическую великосветскую сцену, прерывая его размышления над счётом, вторгаясь в ресторан с криком: «Верните, женщина, дурака, он вон вино пьёт, а ему нельзя, у него полипы» — и, возможно, даже с глобусом, расталкивая официантов и хипстеров и набрасываясь на разлучницу. «Жизнь прожить не поле перейти», — казалось ему.

Третья же дума была уже совсем одиозна и несуразна. Она была о том, что случилось с ним вчера, случилось же невероятное. Главное, он никак не мог понять, случилось ли оно в действительности или только во сне. По нелепости и издевательскому какому-то смыслу случай выходил именно невероятный, только во сне хоть как-то, и то не без натяжки уместный. Но по чёткости произведённого впечатления, по высочайшему качеству оставленного на памяти оттиска, по некоторым абсолютно реальным вещам, никак не объяснимым вне связи с этим случаем, напрашивался вывод о полной и жуткой правде произошедшего. Он вспомнил о случившемся только что, проснувшись в последнем часу ночи. И всё не мог решить, сделалось ли оно, пока он спал, в его раздражённом воображении, которое забыли выключить на ночь? или же было до сна, наяву, вчера вечером по дороге из полицейского управления в тёщину избу? Как ни пыхтел майор липким от напряжения лицом, как ни пыжил виляющие мышцы мозга, смятая память не распрямлялась, не пропускала свет, не давала прояснить дело.

— И я, что ли, сошёл с ума? Уже сон от правды не отличаю, — грустил Че. — Как же я, сумасшедший, буду дело вести? Напортачу, людей подведу… И Марго меня в мужья не возьмёт: зачем ей невменяемый мент? Ей и вменяемый-то, честно сказать, ни к чему, так, ради дела только терпеть будет… Померить, что ли, температуру? Тут где-то градусник у тёщи был… Перегрелся, может быть, я…

А случилось (или не случилось) с майором вот что. Шагал он вчера вечером (или не вчера, а десять минут назад, ночью, во сне) среди редких некрасивых прохожих; погода была мокро мартовская, полузимняя, от приближающейся весны веяло уже первой живительной сыростью; лёд на тротуаре тронулся, потрескался на серые щербатые льдины, которые разъезжались под ногами и сочились небольшой талой водой. Внезапно и быстро пошёл по городу густой душный снег.

— Не оборачивайтесь, — сказал кто-то за спиной. Майор сказавшего по голосу не узнал, но что-то в тембре, в легчайшем акценте показалось ему нечужим, и он не обернулся.

— Я буду говорить по-русски, — продолжил кто-то. — Звучание иностранной речи слишком характерно и необычно для этих мест. Поэтому обладает большей слышимостью, чем местный диалект. Сразу привлечёт внимание… Ненужное внимание… Отвечайте не оборачиваясь. Приложите к уху для маскировки телефон. У вас есть? Вот так, хорошо. Теперь со стороны будет казаться, что вы разговариваете не со мной, не с собой, а с кем-то по телефону. Я сделаю, пожалуй, то же. Вот теперь мы идём рядом, но независимо друг от друга, незнакомые люди, болтающие по телефону. Отлично. Итак, Чарли, почему не вышли на связь?

— На какую связь? Какие Чарли? — ответил в невключенный телефон Че.

— Вы должны были выйти на связь с Центром 23 февраля. Почему не вышли? Вы даже не забрали из тайника секретный коммуникатор. Я сегодня был там, проверил, — тихо чеканил голос.

— Какой тайник? О чём вы?

— Впрочем, теперь коммуникатор не понадобится. Как видите, я здесь и прислан Центром, чтобы лично передать вам инструкции.

— Какие инструкции? Какого Центра? Вы из Москвы? Мвд?

— Не валяйте дурака, Чарли! Вы что, действительно не узнаёте меня?

— Голос будто знакомый, но не помню…

— Дэн. Дэниел Клоу.

— Клоун?

— Клоу. То есть, коготь. По-английски. Мы вместе проходили тесты в Лэнгли после завершения спецподготовки. Надеюсь, с моей стороны не будет слишком бестактно напомнить, что я получил 206 баллов. А вы — 198.

Из-под потрясённого сознания, из подсознания выпорхнули и пронеслись перед мысленным взором Евгения Михайловича, шурша тёмно-рыжими крыльями, холёные американские усы.

— У вас густые рыжие усы. Вы их каждый раз, как сильно посмеётесь, причёсываете деревянной расчёской, — вымолвил Че. — Вы часто смеётесь.

— Ну вот, вспомнили, наконец. Усы давно сбрил, а гребнями деревянными до сих пор пользуюсь. «Уотердорф хэндмейд». Завёл вместо усов бакенбарды. Почему всё-таки на связь не вышли? Я проверил коммуникатор, он исправен. Забыли, как пользоваться?

— Слушайте, я… Забыл… если знал… Вы как здесь? Зачем?

— Из Варшавы проездом в Бухарест. Имею приказ Центра: если окажется, что вы перешли на сторону противника — ликвидировать вас; если подвела техника — передать инструкции устно; если ни то, ни другое — действовать по обстановке. Ну так как? Вы предатель, Чарли?

— Я разве Чарли?

— Да, Евгений Михайлович, вы Чарли. Чарли Уорлайк. Агент Цру. Заброшены в Россию в возрасте восемнадцати лет. Служба в армии, школа милиции и так далее. Вы нелегал, Чарли. Ваша миссия — подрывная и разведывательная деятельность. Центр хотел знать как можно больше о константинопыльском засекреченном комбинате. А также располагать средствами при необходимости затруднить либо полностью дезорганизовать его работу. Все эти годы вы должны были вести самый обычный, отвечающий местным представлениям о целях существования образ жизни. Вам рекомендовалось забыть, кто вы на самом деле…

— Вот я и забыл…

— …и не вспоминать вплоть до дня активации, 23 февраля сего года…

Оттуда же, откуда прилетели дэновы усы, из тёмной ямы заднего ума вывернулось и развернулось перед майором ещё одно воспоминание. Он увидел обваренную кипящим июльским воздухом дорогу из Лэнгли к порогам Потомака; вдоль неё обездвиженные жарой стада мясистых дубов, пышущие здоровьем моложавые особняки, длинные ленивые травы. Увидел себя, совсем юного, выходящего из «Крайслера» и прогуливающегося с пожилым гарвардским профессором-славистом на каменных террасах с деревянными перилами над гремящей рекой. Журавли слетаются на голые валуны возле водопадов ловить голавлей. Профессор со скомканными на затылке тонкими и частыми волосами полового цвета, в щегольской муругой рубахе навыпуск и бесцветных льняных шортах говорит ему: «Чарли, не пренебрегайте этими простыми на вид словами. Используйте их обязательно, даже когда они не особенно нужны. И даже когда, как вам кажется, неуместны. Иначе русские могут почуять в вас чужака. Вы должны произносить их безупречно. Вам надо ещё позаниматься. Язык, повторяю, не к нёбу, а к задней стенке верхних зубов. Не «блач», не «блйадж», а «блять», «бля-ть», «ть». При этом не забывайте: множественное число «бляди», а не «бляти»…

— My God! My inscrutable unfuckable God! Ah! — вскричал Че, ударившись душой об это видение.

— По-русски, чорт возьми, по-русски, держите себя в руках, — одёрнул Дэниел.

— Блять! Я всё забыл! Как я мог всё это забыть! Как?.. Я так давно здесь… Армия, школа милиции, служба, служба… Я служил, Дэнни, я много работал. Ночные вызовы, никаких выходных, сплошные сверхурочные, а потом — крах. Крах Союза, карьеры, всего. Нищета, а тут семья, дочери, суета, суета… Забыл, чисто забыл… в этой суете, в поисках пропитания, жена пилит… Моя миссия… начисто вылетела из головы, начисто. Я не предатель, Дэн, просто завертелся…

— Вижу и ценю вашу искренность. Будем считать всё случившееся недоразумением. Хотя… будьте впредь пособраннее. Всё-таки вот так всё забыть — это прокол. Помните, вы солдат правительства Соединённых Штатов. Держите марку!..

— Yes, sir!

— По-русски…

— Слушаюсь, товарищ Клоу!

— Ну вот и хорошо. Я слышал, вы в бедности… В вашем офисе, в сенях, в тумбочке, где арбидол и градусник, я оставил для вас кое-что наличными.

— Вы были в моём офисе?

— Я везде был… Наличные не следят, как говорит босс. Его-то помните?

О, конечно, он вспомнил и босса, Питера Брусвика, шефа северо-восточного отдела, худого, с костлявым, редковолосым, жилистым, похожим на сложенный фигой кулак лицом. О, он вспомнил и маму, милую маму Джоан Уорлайк, незнаменитую актрису из Остина, Техас, вдруг разревевшуюся у него на десятилетии, плачущую навзрыд в дурацком бумажном праздничном колпаке: «Ангел Чарли, мой малыш, тебе уже десять лет, когда-нибудь ты уйдёшь из дома навсегда, оставишь меня одну, как я буду жить без тебя?» О, он вспомнил её и себя тремя годами раньше на кладбище перед полированным пегим камнем; он спрашивает: «Папу звали Рип?»; мама отвечает: «R.i.p. означает «покойся в мире», а папу звали Чарли, как тебя». О, теперь он догадался, откуда у него в шкафу эти две книжки с непонятными названиями «DylanThomas» и «WilliamBatlerYeats»! Они таскались им повсюду, где бы он ни жил, ещё с армии. Он не знал, как они попали к нему, удивлялся, раз в год открывая и не находя ни единого русского слова, зачем они ему, но почему-то не выбрасывал, собирался выбросить, но почему-то жалел. Подарил было дочерям для школьных занятий, но те и брать не стали. «Как я мог забыть родной язык!» — подумал он восклицательно; и неожиданно для себя вспомнил и повторил, и понял пришедшую на ум из одного из этих томиков строчку: «Omakemeamaskandawalltoshutfromyourspies…» Прошлое заговорило с ним по-английски, и он понимал его!! Он, считавший себя тупым неудачником, оказывался на самом деле интеллектуалом, ценителем английской поэзии, шпионом, иностранцем!!! с тумбочкой, полной денег! «То-то Маргарита Викторовна обрадуется», — улыбнулся Уорлайк.

— Маргарита Викторовна Острогорская. Вот ваша новая цель. Комбинат больше не интересует Центр, — сказал за спиной Клоу. — Производимая им пыль оказалась не тем, что могло бы угрожать безопасности народа Америки. Теперь Центр интересуется Маргаритой Острогорской. Ваша миссия — жениться на ней, завербовать и использовать в интересах федерального правительства. У неё обширные связи в высших кругах русской администрации. С такими связями она может стать бесценным источником информации. Центр неоднократно пытался вербовать её, но пока неудачно. Слишком богата, слишком красива, слишком умна, слишком русский характер. Постарайтесь добиться результата. Возможно, это наш последний шанс. И — ваш…

— Я искуплю…

— Именно. Искупить не помешает. Центру известно, что она обещала выйти за вас, если вы раскроете преступление против Велика и Машинки. Центр поручает вам раскрыть это преступление. Центр также передаёт вам сообщение, которое, возможно, облегчит выполнение этого поручения.

— Какое сообщение? — шевельнул ушами Чарли Че.

— Бумага хорошо впитывает запахи, — сообщил Дэн.

— В каком смысле?

— Не знаю. В прямом, видимо. Это всё, что просил передать Центр.

— Бумага хорошо впитывает запахи, — повторил Че.

— Точно.

— Это всё?

— Всё.

— А как там моя мама? Не просила ли что-нибудь передать мне? Передайте ей, что…

— Это всё. Уберите телефон. Сделайте ещё двадцать шагов не оборачиваясь.

Майор дошагал до двадцати, потом ещё до двадцати, позвал:

— Дэн? Товарищ Клоу?

Остановился, обернулся; за ним шёл снег, за снегом какая-то баба с ведром, за бабой опять снег, Клоу не было.

Теперь майор спросонья стоял на крыльце бревенчатого офиса и никак не верил в реальность Дэниела Клоу, потом вдруг начинал верить, а поверив, находил случившееся абсурдным и потому опять не верил. К тому же ему, русскому офицеру, было совестно признать себя офицером американским.

Вчера, придя домой, он от усталости поленился кипятить воду и просто размазал бульонный кубик по коре чёрного хлеба. Поужинав, улёгся спать. Это он хорошо помнил и понимал. Но почему первым делом не открыл тумбочку, не проверил, вправду ли там оставлены деньги? Или всё-таки проверил, но тоже забыл? Или решил, что проверять глупо, потому что — потому что (и это было потрясающе!) — потому что и вчера, и во сне, и сейчас в нём звучала мощно, естественно и убедительно американская английская речь. Он задумывался восторженно на этом вновь обретённом роскошном языке и радовался, как инвалид, к которому вдруг вернулась способность ходить и видеть после десятилетий бессилия и слепоты. Добротные, модные, удобные, как и всё, сделанное в Англосаксонии, слова били шумными блистающими фонтанами из глубинных пластов памяти, увлекая майора ввысь, обратно на гарвардский уровень, откуда он столь низко пал по служебной необходимости. Гирлянды классических созвучий из книг его любимых поэтов развешивались по всем углам его души, отчего его существование становилось каким-то праздничным: «sunofthesleepless! melancholystar», «ohmyGodkeepmefromgoin` lunatic! thereisnodischargeinthewar», «thepennycandystorebeyondtheEliswhereIfirstfellinlovewithunreality»...

Надо всё же проверить, подумалось ему, деньги вещь нелишняя, заодно и градусник взять.

Майор взошёл в сени, скрипнул дверцей тумбочки, взял с верхней полки градусник; на нижней полке рядом с пачкой арбидола лежала толстенная пачка пятитысячных рублей. Сыщик потрогал её и вернулся на крыльцо с градусником подмышкой.

Он понял, он поверил, он принял судьбу.

Тем более что не раз слышал от телевизора, что Россия кишит агентами Цру и Госдепа. Они здесь повсюду, так что в том, что он, Евгений Михайлович Человечников, отставной милиционер, смиренный семьянин, доведённый честным многолетним трудом до совершенно ничтожного состояния и заслуженной нищеты, оказался на поверку шпионом и саботажником, ничего не было удивительного; он просто один из многих таких, очень многих.

— Бумага хорошо впитывает запахи, — сказал майор, задирая по привычке нос.

И тут — старое небо над ним прогнулось и, треща молниями, покосилось, словно от навалившейся сверху великой силы. И подвинулся космос, пропуская к Земле мелодично гудящую семиконечную золотую звезду с пылающим раздвоенным хвостом. Звезда была огромна и, приблизившись к майору, стала больше Солнца. От неё так рассвело, что ничего, кроме света, не было видно. Человечников закрыл лицо руками, градусник выпал куда-то за спину, в складки сорочки, ближе к ремню. «EalaEarendel, — опять вспомнилось нечто из англосаксонской поэзии. — Умираю, что ли?» Но это не было умирание. Чудотворная Вифлеемская комета лишь на миг явилась миру — чтоб посветить на мозг Евгению Михайловичу. Посветив же, сразу исчезла, вернувшись к богу в сокровищницу.

Открыв лицо, детектив увидел вокруг прежние небеса, но сам он уже не был прежним. Выпрямил шею и спину, вытянулся во весь рост и на расправленных плечах в гордо смеющейся голове высоко поднял над заснеженными огородами свой просвещённый разум, хлебнувший из Эарендила золотого пламени; словно факел горящий. И внял он неба содроганье, и горний ангелов полёт, и гад морских подводный ход; истина открылась ему вся, обступила его со всех сторон, простая, крепкая, резкая.

— Как я раньше не догадался! — поразился он и зазвонил тунгусу. — Майор, ты видел, что в небе было? Спишь? Неважно... Приезжайте срочно с Маргаритой Викторовной в управление!.. Там объясню...

 

§44

Примчавшись в бывший кабинет Кривцова, Че попросил Марго и Мейера достать из сейфа главные улики — три конверта с записками: с иероглифами «след Дракона», подброшенный в управление; найденный в почтовом ящике Дублина с требованием передать документы Треста Д.Е.; полученный Надеждой от неких «красных партизан». Он разложил их на столе и стал поочерёдно нюхать.

— Ну, что разнюхал? — улыбнулся Мейер. — Говори, зачем разбудил?

Марго, бодрая от бессонницы, предвкушая развязку, смотрела на Че как зачарованная, видя, как покрупнел душой майор, как рассудок его мечет искры, как сердце разжимается, выпуская затаённую боль, как покоряется ему жизнь и выдаёт всех своих демонов.

— Бумага хорошо впитывает запахи, — патетически возвестил майор.

— Это что-то из википедии? — снова улыбнулся Мейер.

— Понюхайте сами, — протянул партнёрам по конверту Че. — Чем пахнет?

Партнёры понюхали.

— Ничем, — констатировал тунгус.

— Чем-то непонятным, — сказала Острогорская. — Бумагой?

— Все три конверта, все записки пахнут одинаково. Слабо, но определённо пахнут, — убеждённо махнул собачьей головой Евгений Михайлович. — Пахнут... как будто бараньей шкурой... овчиной, что ли, какой-то... чем-то таким...

— Ну и...

— Два года назад я заходил в один дом. Пригласили посоветоваться насчёт установки сигнализации и камер наружного наблюдения. Со мной беседовали в гостиной. Так вот — я сидел на диване, а диван и кресла, и ещё другой диван были в такой особенной, мохнатой такой обивке, вроде овчины и довольно пахучей. Консультации я дал, но так как сам монтажом не занимаюсь, так с тех пор в том доме никогда и не был. А свитер у меня ещё три недели этой мебелью пах, так пропитался. Вот так же точно пах, как эти письма. А дом этот был — Эльвиры Эльдаровны Сироповой; она меня пригласила, она со мной в той гостиной разговаривала. И управляющий её при ней был, Анатолий.

— Бинго! — хлопнула в ладоши Маргарита.

— По машинам, — скомандовал тунгус. — Дежурный! — жал он кнопку пульта. — Группу захвата в Червонцево! К дому Сироповых!

Маргарита году на тринадцатом жизни прочитала чуть не все знаменитые детективные романы, известные со времён Э.А. По. Весь год читала запоем, обчиталась так, что никогда уж больше в такого рода сочиненья даже не заглядывала. Большинство детективов были весьма толстоваты, сотнями страниц нагромождая назойливые подробности, не только ничего, впрочем, не прояснявшие, а напротив, напускавшие целую тьму тумана и лишь круче закручивавшие и пуще запутывавшие сюжет. И вот вдруг, когда уже становилось от этих туманов и запутывания несколько скучно, автор выводил вперёд какого-нибудь странноватого умника, который до этого на предыдущих четырёхстах страницах только бестолково и многозначительно рассуждал, а тут, словно очнувшись и прозрев без какой-либо особенной причины, в секунду и до обидного легко разрешал всё дело, хватал, как мальчишку, за ухо свирепого и хитроумного преступника и передавал его благодарным туповатым полицейским. И преступник, о котором все думали, что он хладнокровен и жесток, сейчас, как по заказу, как будто и сам заскучал от всей этой беллетристики, становился вдруг слюнтяй и размазня, распускал нюни, во всём признавался и просился в тюрьму. Автор буквально наспех дописывал книгу, из последних сил нетерпеливо и торопливо подгоняя финал. Фразы становились короче, площе и плоше, текст как-то на глазах мельчал и обрывался. Второстепенным персонажам уделялось по два-три слова на всю их оставшуюся жизнь. Некоторые и из первостепенных сгребались на обочину, третьестепенные же без церемоний предавались забвению, как если бы их никогда не было в книге. И на всю эту неаккуратную расправу отводилось полторы страницы.

Поработав в следственном комитете, Марго узнала, что на практике всё бывало иначе. Что как раз следы, улики, шокирующие подробности преступления чаще являлись быстро и даже в избытке. Но потом ход следствия замедлялся, а то и останавливался, плодя новые и новые тома рапортов, протоколов, служебной переписки; проходили медленные месяцы, иногда и годы; наконец кое-что кое-как составлялось в правдоподобную картину, но всё чего-то недоставало; робели и завирались свидетели, мудрила защита, подозреваемый отнекивался и отшучивался, так что надо было переводить его в пресловутую пятую камеру на постой к очень крепким угрюмым ребятам с нехорошими наклонностями, после чего подозреваемый переставал шутить и почти на всё соглашался так покорно, что следователей начинали одолевать сомнения в его виновности. Потом занудствовали суды, зевали присяжные, юлила экспертиза, обвиняемый опять принимался шутить, злился прокурор, процесс разваливался и завершался оправдательным приговором, орало начальство, следователи говорили «ё!..» и опять брались за старую канитель, конца-края которой не было видно теперь уже вовсе...

И всё же это последнее её дело, константинопыльское, завершалось как раз как вымышленное, как классический детективный роман — быстро, кратко, в какой-то восторженной лёгкости и спешке, вдруг, вдруг, вдруг.

Все жильцы сироповского имения — сама Эльвира, её муж и дети, и прислужник Толя Негру оказались очень кстати дома крепко спящими и потому не разбежавшимися кто куда, не оказавшими сопротивления. Скоро, с первых прямо вопросов как-то само собой установилось, что и Велика, и Машинку похитил Толя. Молдаванин, следует отметить, был вообще малый честный и правдивый, вот и тут отпираться не стал. Кажется, если б его спросили и месяц назад ни с того ни с сего, никаких доказательств не имея, «ты ли, брат, детей украл?», он так сразу и ответил бы «я»; а не ответил до сей поры правды просто потому, что ведь никто и не спрашивал. Эту его честность и ценила Эльвира Эльдаровна, вверяя ему и дом свой, и множество мелких, но деликатных дел. Эта честность пригодилась и теперь, облегчив и убыстрив раскрытие обоих преступлений. Выяснилось, что, когда Глеб Глебович в светёлке отца Абрама рассказывал монаху о своём миллионерстве и о Тресте Д.Е., Негру вернулся из поселковой конторы, куда отлучался пожаловаться электрику на скачки электричества. Он поднялся по лестнице проверить, не пьянствуют ли Глеб и Абрам, что часто бывало и очень не нравилось Эльвире Эльдаровне. Возле двери он невольно прислушался и, почувствовав интерес, подслушал всю историю. Зная о любви Глеба к сыну и в то же время о полной его непрактичности и расстроенном алкоголем организме, Толя разработал нехитрый свой план и дерзнул осуществить его именно так, как рассказывал Аркаша Быков — когда Велик пошёл один за мороженым. Заманил мальчика посулами показать и, возможно, подарить сверхмощных биониклов последней серии. Припрятал его в погребе для солений и варений, прямо под подсобкой, в которой жил сам. Открыл банку маринованных грибов и банку смородинового варенья, дал Велику ложку и сказал: «Ешь когда захочешь, вода вот в бутылках, две штуки, много не пей, в туалет ходи вон туда, за бочку с капустой, будет темно, но ты сиди тихо, а то убью»; потом закрыл погреб. Велик заплакал. Толик его побил. И бил каждый день с утра. На брезгливый вопрос тунгуса «зачем», отвечал «чтоб не плакал».

Бил по щекам, в грудь, сжимал мальчику горло, но, говорил, не сильно и не по злобе, а только для тишины и порядка.

Спрятав Велика, наклеил письмо Глебу Глебовичу с требованием отдать бумаги Треста Д.Е. и подбросил в его почтовый ящик. Но поскольку, именно в силу своей непрактичности, усугублённой ужасом утраты любимого сына, Дублин-ст. почту не забирал, Анатолий напрасно раз десять таскался в брошенную котельную и рылся в печной золе — ничего не получил он. Хотел было даже вернуть пленника родителю, но не решился, побоявшись, что выдаст его неразумное дитя, передумал и стал уже размышлять, как бы от заложника избавиться, где бы его закопать, чтоб не нашли. И размыслил бы, но неожиданное событие отвлекло его.

Тут как-то в ворота позвонили. Он открыл калитку и увидел замерзающую, чуть живую Машинку. Девочка тихо спросила: «Велик у вас?» Негру испугался, но потом догадался, что Машинка просто знала о дружбе о. Абрама с Глебом Дублиным и о том, что Велик с папой заходили иногда в гости к чернецу, вот и пришла проведать, не здесь ли он. «Велик здесь», — сказал Толя, как всегда, правду. Он уже увлечён был новым вскружившим голову планом — за Машинку можно было взять не меньше, чем за Велика: Кривцов славился своими несметными богатствами.

Сироповы были в отъезде, Толя без помех завёл девочку в другое подполье, рядом с тем, где схоронил Велика, назначенное для склада всякого несъедобного имущества: каких-то оставшихся от давнего строительства обрезков фанеры, которых было никому не нужно, но при том жалко выбрасывать, запасных унитазов, шашлычных угольев и шампуров, ядов для клеща и короеда, красок, черепицы, гвоздей, олифы, канифоли, скипидара, клеев разных, сухих спиртов, газовых баллонов, чего-то оторванного от велосипедов, чего-то когда-то бывшего генератором. Перетащив сюда из соседнего погреба для пропитания заложницы три литра сливового компота, Негру бить Машинку не стал — она не плакала, до того крепко страх стиснул её.

Заперев девочку, всё как следует устроив, молдаванин затаился и выжидал, чтобы довести родителей до отчаяния. Когда Кривцов погиб, Толя, опасаясь, как бы и вдова его не наложила на себя руки, быстро распечатал ей письмо от «красных партизан». Про партизан этих вычитал в областной газете, была будто бы такая банда, грабившая офисы богатых фирм в низовьях Оки и Камы; хитростью своей и остроумием гордился.

Когда отец Абрам объявил ему и Эльвире, что отправляется с Глебом Дублиным на полюс, Анатолий перестал ходить в брошенную котельную, решив, что математик не испугался, по причине пьянства, гениальности и непрактичности просто не понял его записки, угроз и требований, в ней изложенных. Сожалел тоже и о своём неудовлетворительном, как казалось ему, русском, что могло усилить непонимание. Хотя по-русски говорил вполне сносно, получше многих местных. Никак иначе объяснить себе не мог, почему Глеб проигнорировал его послание.

Потом отец Абрам и друг его Дублин не вернулись вовремя с полюса, Эльвира Эльдаровна послала Анатолия сообщить об этом в полицию. Встретив возле управления Надежду с «краснопартизанским» конвертом, Толя осознал, что и второй его план рухнул. Он, конечно, мог бы посоветовать Кривцовой «не заявлять», но как-то не достало ему наглости.

После полиции, где он держался спокойно и приятно, Негру вернулся к себе в подсобку, приоткрыл погреб, ударил ногой Велика, закрыл опять и два часа кряду пел жалостливую трансильванскую песню о румынском мальчике, которого схватили турки, воспитали янычаром и отправили на войну: в завоёванной стране янычар врывается в бедную сельскую хижину и заносит ятаган над забившейся в угол старухой; та молит о пощаде; янычар неумолим; в окошко хижины заглядывает луна и озаряет мёртвое лицо убитой им женщины; янычар узнаёт в ней свою мать и т.д.

— Зачем в управление «след Дракона» подбросил? — спросил Мейер.

— Хотел вас с толку сбить, по ложному следу пустить. Про Дракона давно ещё по телеку было, в интернете посмотрел, оттуда и китайские буквы срисовал, — горделиво отвечал румын.

— А что же ты, такой хитроумный, все письма на одинаковой бумаге и в одинаковых конвертах отправлял? Ты ведь хотел изобразить, что они все от разных людей. Так что же? — ухмыльнулся тунгус.

— Бумага и конверты в ящике стола… лежали всегда… Ну вы видели… И сейчас лежат, их много там… — речь Негру замедлилась, он краснел.

— Так почему ты других не купил? Чтоб отличались, почему?

— …не знаю… не додумал… не рассчитал… Точно — глупо вышло, — заговорил сам с собой Толя, пожал плечами и оскалился идиотической улыбкой.

Тунгус вспомнил армейские анекдоты про молдаван и руками развёл, как разводят руками врачи, мямля про то, что не лечится — «ну, это гены…»

Врачи, легки на помине, зашли с бумажкой: «предварительный осмотр показал, что дети сексуальному насилию не подвергались…»

— Слава Богу! — отлегло от мейерова сердца.

— Анатолий, — крикнул он радостно Толе, ему стало хорошо теперь, когда не случилось того, чего он так опасался, когда не так мерзок оказался этот мерзавец; тунгус захотел расцеловать честное толино пятнистое лицо, захотел благодарить его за то, что только держал детей в холоде и темноте, только украл их, только избивал мальчика, только морил лакокрасочными испарениями девочку, за то, что не сделал с ними худшего; и страстно, душевно и ласково, как говорят чрезвычайно одолжившему другу «спасибо», Мейер сказал Негру: — Курить хотите?

— Не курю, друг, — отозвался Анатолий, и не от фамильярности, а потому что распознал в тоне следователя искреннюю благодарность.

 

§45

…Марго сама спрыгнула в погреб за Великом; ребёнок был худ и холоден, тельце его так истончилось и усохло, что едва прикрывало дрожащее сердце. Но огромные, как у мага огня, светлоосеннего цвета глаза вспыхнули ей в лицо живым вифлеемским сиянием.

— Слава Богу! — прошептала она и поднялась из погребального мрака на свет с мальчиком на руках, красивая, счастливая.

Навстречу ей шагнул Че, прижимавший к груди спасённую Машинку. «Как Сикстинская Мадонна», — подумал он о Марго. «Как Христофор Псеглавец», — подумала Марго о нём.

Евгений Михайлович понял восхищённо, что никогда не унизится до попыток завербовать эту прекрасную женщину, до любой лжи ей. Он сказал:

— Дело сделано. Я выполнил данное вам, Маргарита Викторовна, слово. Но я прошу вас не выполнять того, что вы взамен пообещали мне. Вы будете несчастны со мной, — он говорил в куртуазной, отчасти средневековой и рыцарской манере. — Вы не знаете всего обо мне. И я не могу сказать вам всего. Вы думаете обо мне лучше, чем я есть. Страшная тайна, которую раскрыть не смею, разделяет нас навсегда. Помните, что я любил вас. Или лучше — забудьте об этом. Я даю вам свободу, ибо не могу дать счастие. Ступайте с Богом. Fare thee well! And if for ever, still for ever fare thee well!

Марго удивилась: «Вот так речь, наизусть выучил ведь, готовился… что-то из Байрона?.. вот так Че!» — и удивлённо посмеялась, и затем с облегченьем вздохнула.

Аркадия Быкова выпустили, извинившись. Он тут же нагородил фон Павелеццу какой-то околесицы про то, как в изоляторе поставил себя настолько авторитетно, что из Белого Лебедя малява пришла от воров о назначении его смотрящим по Константинопылю и окрестностям. Заметив также, что неплохо отдохнул и пора уже браться за работу, навёрстывать упущенные выгоды, сказал, что срочно летит в Лондон, и уехал в Ухолово.

Сиропова от гнева и стыда за случившееся в её доме слегла, муж ходил за ней и перепуганными их детьми.

Анатолия Негру арестовали. Он и под арестом оставался услужлив и деловит, и правдив, и спокоен.

Машинке и Велику что-то придуманное сказали про отцов, что-то про командировки в другие города. Ещё в карете скорой помощи дети взялись за руки и уже не разлучались. Они молчали, не смеялись, не плакали, ели что давали, но неохотно, смотрели друг на друга редко, но рук почти не разнимали. Первую ночь после спасения провели в поликлинике, в одной палате. Потом Надежда забрала Машинку домой, Велик пошёл по коридору за ними; Надя, всплакнув, взяла к себе и его. Маргарита навещала их каждый день. Медики отчаялись разговорить и развлечь детей.

— Надо их в Москву, — признал главный педиатр. — Там пограмотнее меня врачи есть. Ступор какой-то у деток. От стресса, что ли? Извиняюсь, я больше по ветрянке специалист… В Москву бы…

— В Москву, в Москву! Да, конечно! — воскликнула Марго, уцепившись за эту мысль, придавшую вдруг её жизни какую-то форму. — Я всё и организую. У меня в знакомых полминздрава. И частнопрактикующие лучшие. И за границей, если надо, лучшие. Ну и папа, когда будет нужно — он тоже всех знает. Пусть это будет моя проблема. Я справлюсь!

Надежда Петровна засобиралась было с Маргаритой Викторовной в Москву, но внезапно налетевшая жестокая инфлуенция свалила и её, и она скрепя сердце отпустила дочку с Острогорской, обещая сразу же по выздоровлении приехать. Дочка равнодушно согласилась. На Велика оформили срочно нужные для лечения бумаги. И вот уже Марго увозила детей в столицу.

— На год, или хоть на полгода, или хоть на месяц увлекусь, выхожу детей, доброе дело сделаю, а там… что там?.. — думала она, надеясь, что благородные хлопоты отгонят хандру, уже крадущуюся по пятам злобно, сонно.

Машинка и Велик молча и смирно сидели на заднем сидении автомобиля. Марго завела мотор, вышла попрощаться с Мейером и Надеждой. Мейер стоял у кривцовских ворот, Надежда с обвязанным оренбургским платком горлом, кашляя и плача, махала рукой в окне своей спальни на втором этаже.

Тунгус ещё дней на пять задерживался доналадить, а может быть, и довершить совсем следствие. Он обнял Марго, проговорив:

— Решила окончательно?

— Да, решила.

— И что?

— Ничего. Просто ухожу. Не могу больше. Устала. Поищу себе другое развлечение.

— А это было развлечение?

— А ты думал что?

— Ловить подонков, ночами не спать, мотаться чорт знает куда, рисковать, да ещё и думать, думать без выходных — это для тебя развлечение?!

— Ты знаешь, что да.

— А в чём тогда работа?

— Существовать. Бояться пустоты. Не видеть смысла. Вот моя работа.

— Тяжёлая, кажется…

— Самая что ни на есть… чёрная…

— Жаль, — вздохнул Мейер.

— Жаль, что работа такая?

— Жаль, что уходишь.

— Что же жаль? — улыбнулась Марго. — Займёшь моё место. Больше ведь некому. Ты круче всех.

— Да при чём здесь место! Просто очень жаль…  И Дракона вот не поймали! Может, добьём эту тему, а? Возьмём гада, а потом и уйдёшь. Совсем с другим настроением, а?

— Не возьмём.

— Почему это? Всех брали, а этого отчего ж не взять?

— Помнишь, у Дублина в квартире на стене картинку? Странную такую, яркую?

— Ну да. Что-то там из геометрии.

— Вот именно. Фрактал Хартера-Хейтуэя.

— Ну…

— А знаешь, что у этого фрактала есть ещё второе название?

— Я должен спросить — какое же?

— Дракон.

— Дракон?

— Дракон.

— Да ладно…

— Точно, точно. Я всё-таки иногда училась... Вспомнила тут как-то намедни… Дракон!

— И что же ты думаешь? Автопортрет такой зашифрованный? Или икона? Это ведь ничего ещё не доказывает.

— А когда Глеб Дублин с сыном переехал в Константинопыль из Москвы? — спросила Острогорская.

— Не помню… Но в материалах дела это всё есть.

— Это всё есть, а того только в материалах дела нету, что в том же именно году прекратились исчезновения детей в Москве и Подмосковье…

— Не может быть! В том же именно году?.. И спустя несколько лет...опять начались... именно здесь! Такие же!.. Со «следами Дракона»...

— Так точно, товарищ следователь, — вздохнула Маргарита.

— Ооооо, — застонал майор.

— Я вот думаю — обижал ли он и Велика или всё-таки нет? Эти маньяки и сериалы часто бывают любящими заботливыми отцами, как ни странно… Вот и этот… на полюс, не куда-нибудь сына ушёл спасать… Любил, значит… А других таких же — не любил…

— Оооо, — сжимал кулаки и жмурился от досады тунгус. — Нооо — всё равнооо… это не стопроцентные доказательства… Надо ещё поразбираться…

— Вот и поразбирайся. А мне пора… Пока! — шепнула она ему. — Пока! — крикнула Надежде и потом дошептала: — Стопроцентно вообще ничего не доказано. Все преступники невинны. В пределах статистической погрешности. И допусков человеческой логики.

— Ты… самая… — попрощался тунгус.

Марго села за руль; Машинка и Велик держались за руки. «Как они выживают среди нас?» — подумала Марго, поглядев на них.

Повиснув на тонкой, непрочной, то и дело рвущейся дороге, одинокая машина с женщиной и детьми потянулась вверх, прочь из холодного и тёмного, как погреб, мира, через бездонные болота и овраги, через поля полыни, века бесчестия и злобы, через беспросветные заросли колючих ядовитых людей. Велик смотрел в окно и знал, что они выберутся. Он видел, как высоко впереди по ледовому небу, открывая им путь, раздвигая глыбы мрака, летит сверкающий парусник; и капитан Арктика улыбается, выправляя штурвал и различая прямо по курсу тепло новой жизни, восходящую над вечной мерзлотой солнечную приветливую Москву.

Все статьи автора Читать все
       
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
29 «Русский пионер» №29
(Июль ‘2012 — Август 2012)
Тема: СТЫД
Статьи по теме
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям