Классный журнал

Алексей Голубович Алексей
Голубович

Подвиг во льдах

17 апреля 2012 12:46
Инвестбанкир и бывший топ-менеджер «ЮКОСа» Алексей Голубович написал исповедальный экономический детектив. Автору есть, конечно, о чем еще рассказать. Но и этот рассказ дает такое яркое представление о годах первоначального накопления сегодняшнего частного капитала, что хочется зажмуриться.

Стыдно признаться, но всего лет двадцать пять назад Швеция ассоциировалась у меня главным образом со шведскими стенками спортзалов, группой АВВА и загадочными понятиями «шведский социализм» и «шведская семья». Я так и не узнал бы, что Швеция — еще страна экологически чистого отдыха и дружелюбных, глубоко и искренне пьющих людей, если бы у нас в конце этих самых девяностых не возникла производственная необходимость совершить «подвиг». То есть я, трудясь на ниве приватизации и перераспределения собственности, не собирался совершать подвигов ни в Швеции, ни где-либо еще, и не готовил себя к испытаниям.

Но тут мы купили завод по производству шин в древнем русском городе со славными трудовыми, криминальными и спортивными традициями. Точнее, заводов, производивших шины и всякие экологически вредные материалы для их изготовления, мы купили оптом сразу пять. Четыре из них располагались в городах, где у нашей громадной нефтяной компании уже было все схвачено, а в древнерусском городе мы даже никогxников не вызывала сомнений даже в разгар кризиса. А напрасно — ведь после приватизации середины девяностых следовало помнить, что любое российское предприятие, по сути, является минным полем, где вместо мин зарыты «взрывпакеты» из разных юридических ловушек, неоплаченных счетов, недозакрытых уголовных дел, местных интриг и якобы государственных интересов. Но мы наивно считали, что почти все мины будут легко обезврежены, а враждебные топ-менеджеры на заводах — уволены или юридически нейтрализованы.

Зачем нефтяникам понадобились шинные заводы в кризис — отдельный вопрос. Просто, руководствуясь рекламным слоганом Ротшильда «Покупай, когда на улицах льется кровь», наша команда разъезжала по стране, скупая подешевевшее имущество, в основном состоявшее из месторождений, нефтебаз, заправок и всякой прочей полезной недвижимости. Но после приватизации девяностых наших сотрудников, брокеров и агентов, как подсевших на легкую добычу крокодилов-людоедов, постоянно тянуло к поеданию заводов и фабрик.

Идею купить шинников вместе с прочими резинотехническими причиндалами притащили сразу после дефолта подсевшие на высокую маржу брокеры, для которых купить клиенту очередной ненужный пакет акций — как уколоться. Будучи как-то раз в хорошем настроении, я позволил себя убедить в высокой привлекательности этих заводов. А почитав сказочные записки по перспективам вертикальной интеграции производителей шин с нефтяниками, выделявшими из себя помимо нефти всякие широкие фракции легких углеводородов, я так проникся идеей, что к моменту похода к нашему главному нефтянику и сам поверил в светлое будущее последефолтное возрождение отечественной химии и нефтехимии. Собственно, в тот момент, если бы меня спросили, как я представляю себе абстрактный подвиг, я бы, возможно, серьезно ответил, что настоящим трудовым подвигом для нас всех было бы поднять эти шинно-каучуковые заводы, модернизироваться, отбить внутренний рынок у всяких финно-индо-китайцев и создать на месте прорезиненной рухляди предмет гордости возрождающейся капиталистической индустрии.

Удивительно, но начальство быстро одобрило идею, и мы стали счастливыми обладателями заводов, крупнейшим из которых был тот самый — в древнерусском городе. Заводы мы купили не просто дешево, но и в рассрочку, то есть акции забрали, а денег отдали только половину. Тут же случилась первая неприятность, в которой, как водится, виноваты американцы: нефть упала в цене еще сильнее, чем ожидали самые мрачные из отечественных пессимистов. Деньги у нашего главного нефтяного начальника временно закончились, и он просто сообщил, что платить дальше не сможет, заводы больше не нужны, а то, что есть, надо бы вернуть назад в обмен на ранее выплаченные деньги.

Но сделать это уже не смог бы даже волшебник — ведь ранее выплаченные деньги уже были поделены и перепрятаны. Глава организованной группировки продавцов стал еженедельно приглашать меня к себе на чай, рассказывая между прочим, что он из-за нас вынужден продавать офис, не может расплатиться с «серьезными кредиторами», а в сибирском городе, где расположен один из проданных заводов, на кладбище есть так называемая «аллея приватизации», на которой, правда, пока лежат в основном металлурги, а не финансисты. В качестве доброго лирического отступления он завершал свои истории рассказами о жизни козы, которую завел на даче, чтобы иметь экологически чистое молоко. В итоге, посоветовавшись с юристами и брокерами из числа бывших муровцев, мы рекомендовали ему выгнать козу и подождать лишние три месяца. Примерно столько же времени мне дал и наш главный нефтяник.

Ненавидя химию со школы, я все больше злился на себя и на купленные нами несчастные заводы, как вдруг мне вспомнилась карикатура из журнала «Нью-Йоркер». На карикатуре за бутылкой разговаривали два немолодых человека с циничными рожами инвестбанкиров. «Джон, — спрашивал один из них, — а тебе не хотелось бы бросить все это дерьмо со всеми этими жадными инвесторами, акционерами и тупыми советами директоров и купить красивую ферму где-нибудь в Вирджинии, с коровами и лошадками, виноградниками и яблочными садами?» — «Ты прав, Билл, — отвечал Джон, — мне даже снилось, как я покупаю такую ферму, приезжаю туда, немножко навожу порядок, наслаждаюсь чистым воздухом… а потом — продаю все это по частям втридорога».

Я понял, что купленные оптом предприятия надо продавать по частям, что мы с четырьмя из пяти заводов довольно быстро проделали. А вот на пятом — в древнерусском городке — шансов быстро продать завод не было, тем более что предприятие, производя на первый взгляд рентабельную продукцию, быстро двигалось к банкротству — видимо, «коэффициент воровства» зашкаливал. Но власть взять и навести порядок там было непросто — директор этого завода оказался отнюдь не «красным», а вполне себе молодым руководителем предприятия, пришедшим на этот пост из малого бизнеса, основанного на воровстве шин с этого же предприятия. К тому же он был не только авторитетным пацаном городского масштаба и не только капитаном местной хоккейной команды, но и по совместительству — бойфрендом дочки местного бессменного губернатора. И если губернатор сам по себе еще смог бы найти общий язык с известными своей занудной неотвратимостью нефтяниками, то молодой директор, считавший завод почти своим, да еще и отрабатывающий роль перспективного зятя, точно не собирался идти в отставку.

Мы поняли, что нас собираются кидать и грабить, еще когда на первой встрече пообещали молодому директору-хоккеисту поддержку и долю прибыли и увидели в его глазах только одну мысль: «Надо продержаться, пока губер договорится в Москве, чтобы эти твари отвалили». Мы к тому же совершили ошибку, решив заменить хоккеиста не на классического усатого-пузатого красного директора, а на другого спортсмена — каратиста Сережу со знанием иностранных языков, которые он выучил, чтобы работать военным переводчиком в каких-то дальних странах при наших военных советниках, а теперь успешно использовал, чтобы произвести на работодателей впечатление топ-специалиста в международном маркетинге. Кандидат в директора — каратист умел хорошо говорить, но на его место в тот момент лучше всего подошел бы какой-нибудь заслуженный местный химик-администратор, способный внушить губернской элите уверенность в покладистости новых хозяев.

Но мы торопились, полезли в бой, не подобрав подходящих кадров, после чего прошли стандартный путь, попытавшись переизбрать совет директоров сначала на месте (не вышло, так как в день собрания в заводском Дворце культуры местная милиция «нашла бомбу»), а потом — в Москве. Результат был предсказуем: у завода появилось два совета директоров, а у губернатора — повод написать президенту, в прокуратуру, в ФСБ, в налоговую и так далее, что «градообразующее предприятие может стать предметом рейдерского захвата со стороны офшорных компаний, контролируемых сомнительными личностями». В результате, правда, нас вызвали для объяснений не в ФСБ, а к главному министру-антимонополисту страны, который, выслушав мои объяснения про то, что мы «не какие-то гниды офшорные, а производственники и будем модернизировать шинный завод», устало сказал мне: «С вашей компанией разговаривать — что свинью стричь:  визгу много, а шерсти мало!» В итоге на фронте начался застой — власть нам ничего плохого делать не хотела, но и помогать не спешила.

И тут мы вспомнили о существовании Швеции. Точнее, о шведской компании, про которую было написано в реестре акционеров как о втором после нас крупнейшим акционере завода. Шведов занесло туда в середине девяностых, видимо, по совету каких-то умных аналитиков, не видевших разницы между ранее приватизированными странами Восточной Европы и Россией. Потом, как водится, шведы не успели продать свой пакет до кризиса и теперь были счастливыми обладателями неликвидных акций завода, которые они могли потерять, как и мы, при псевдобанкротстве, размывании и других традиционных русских забавах.

Мы решили, что последний шанс переломить ход войны с молодым перспективным директором — это вредный для губернатора международный скандал. Ведь если заводские опять сорвут собрание, не дав проголосовать не только местным олигархам, но и приличным иностранным инвесторам, да еще в присутствии приглашенных нами иностранных репортеров, то скандал точно будет. И суды будут — не только в контролируемом губером патриархальном городе, но и в Стокгольмах-Женевах. Поэтому, прикинув, что протестантская мораль и нордический характер должны побудить их к борьбе за справедливость, мы сели сочинять письмо шведским инвесторам. Мы писали о громадье планов вертикальной и горизонтальной интеграции производства и «сотрудничества с передовыми западными компаниями, особенно шведскими» и предлагали объединить усилия на предстоящем собрании акционеров.

Показав письмо девушке из юридического отдела, я вынужден был униженно слушать, как правильно писать юридические тексты иностранным инвесторам. В завершение она посоветовала добавить пункт про рост капитализации завода после наведения порядка и, соответственно, увеличение стоимости шведского пакета акций. Я объяснил, что должен косить под производственника, но в ответ услышал: «Это вы зря, ведь слово «капитализация» на любых акционеров этой советской рухляди действует как виагра — без мыслей о росте акций никакое производство не вырастет и бабки никто не поднимет!» Подумав, что юристку было бы неплохо потом перетащить к нам на работу, я послал шведам факс со своим вымученным текстом и, к своему удивлению, в тот же день получил ответ. Шведы писали, что они будут рады встретиться с нами, но не в Стокгольме, куда я хотел слетать на день, а в своем городишке, который я не сразу нашел на карте среди озер, в таком месте, куда, по-моему, не только инвесторы, но и Санта Клаусы не должны заезжать.

Перед тем как купить билеты, я спросил приятеля — бывшего начальника отдела по расследованиям угонов автомобилей, а теперь главного брокера, покупавшего нам древнерусский завод: «Толь, а может, мне с собой иностранного инвестбанкира взять для убедительности? Пообещаем ему процент от будущей прибыли, ограничимся пока расходами на транспорт и бухло, а там — как получится. Зато он хоть по-английски без акцента врать будет, как думаешь?» Толя подумал пару секунд и сказал: «Иностранец в кризис без помесячной оплаты не поедет, к тому же все знают, что нефтяники теперь никому не платят. А главное — ты же сам знаешь, что главные орудия инвестбанкиров в России — это обман, шантаж и подкуп! И шведы твои не дураки, они им еще меньше поверят, чем тебе. А вот если ты скажешь, что ты не финансист, а, типа, производственник, да еще из провинции, они тебе поверят. Только говори как пионер: почти правду и ничего, кроме почти правды!»

«Хорошая мысль! — ответил я, задумавшись, сколько еще времени придется потратить на изучение краткого курса по чудесным превращениям широких фракций легких углеводородов в шины. — А кого тогда мне с собой брать? Ведь наш недоназначенный директор под производственника точно не закосит, шведы через день выяснят, что он раньше в Ливии военным переводчиком служил» — «Это верно, — сказал Толя, — но ты его все равно возьми для контраста, чтобы они видели, насколько честный производственник, то есть ты, лучше этого бойца невидимого фронта. И проголосуют, как тебе надо. А инженеров, кстати, не бери — они тебе всё испортят, потому что тоже любят потрепаться. Напьются, и с их слов твои шведы поймут, что у тебя ж… не только в юридическом плане, но и на производстве — сырье там г…, качество шин падает — инженеры же любят все на поставщиков валить, сам знаешь». Я проникся исходившей от Толи мудростью МУРа, но все же спросил еще раз: «Так кого же еще взять? Нас там принимать куча народа будет, а разведчик наш мне не поможет ничем, кроме работы печенью, нам хотя бы юрист нужен».

И тут меня осенило: надо взять Майкла! Я даже покраснел от осознания гениальности своего решения. Майкл Фишман был не просто юристом, он был еще и иностранцем. И не просто иностранцем — он был американцем, даже больше — афроамериканцем! То есть вообще-то он был евреем, но — густо-коричневого цвета, потому что его мама, урожденная Фишман, перед эмиграцией из СССР вышла замуж за черного американца, возможно даже с кенийскими корнями, типа Обамы, о существовании которого, правда, в ту пору я не догадывался, иначе бы обрадовался еще больше. Потому что приехать на переговоры в Швецию к миноритарным братьям-акционерам вместе с афроамериканским юристом — это было бы очень убедительно! Еще бы: русский производственник из Сибири, американский афроюрист с нью-йоркской пропиской и до кучи — почти избранный гендиректор шинного завода с прекрасной биографией, четырьмя языками и почти кинематографической внешностью. Вся эта компания могла произвести благоприятное впечатление на шведов (среди которых, как я уже знал, должны были присутствовать и менеджеры инвестфонда с разведпрошлым, и шведские юристы), а значит — внушить им доверие и убедить проголосовать во имя общих интересов за снятие с должности хоккеиста, а заодно и за изменение устава.

Меня уже даже почти не смущало, что я никогда не видел американского юридического диплома Майкла. Когда он по рекомендации моих эмигрантских нью-йоркскских друзей пришел поговорить на предмет работы в сфере InvestorsRelations, он представился на русском без акцента: «Миша Фишман». Это настолько контрастировало с цветом кожи и некоторыми другими элементами его внешности, что я посмотрел только на паспорт гражданина США, спросил, где он работал и учился, и выслушал трогательный рассказ про школу в Бруклине, службу в полицейском участке в Бронксе и мытье посуды ради оплаты обучения в ColumbiaUniversity (диплом которого он забыл дома у мамы в Нью-Йорке, а мама куда-то его засунула). Диплом — не главное, решил я и нанял Майкла на работу в специально под него созданный офшорный микрофонд, который должен был убедительно изображать одного из миноритарных акционеров в предприятиях, где мы собирались подешевле избавиться от других миноритарных акционеров. Майкл необычайно убедительно изображал из себя независимого и обиженного олигархами миноритария — ведь иностранцам в голову не могло прийти, что американец, да еще с такой внешностью, работает на злобных сибирских нефтяников. Теперь Майклу предстояло изобразить из себя очередного рассерженного инвестора, специально приехавшего из Нью-Йорка, чтобы объединиться со скандинавскими и русскими единомышленниками для борьбы с хоккеистом, использующим неспортивные силовые приемы на нашей общей со шведами площадке.

Итак, серым февральским утром мы прибыли в Стокгольм, откуда долго ехали в маленький городок среди замерзших озер. Оказалось, что радушные хозяева решили для собственного удобства принять нас не там, где они обычно работают, общаясь с акционерами и аналитиками, а там, где они «думают», выбираясь на уик-энд в некое подобие корпоративной турбазы, возле которой был маленький офис. Хозяев было четверо: глава компании, два зама — все шведы спортивной наружности — и один финский консультант, какой-то инженер по шинам. Консультант был здоровенный, с челюстью и кулачищами спецназовца, так что я поверил в его шинно-резиновые познания, лишь когда он, после моего рассказа о производственных успехах и перспективах, стал задавать сложные технические вопросы. Беседа вроде бы клеилась, шведы понимающе кивали, когда я говорил им о планах устранить правовой беспредел в отношении акционеров и о том, какая жизнь у нас после этого начнется.

Тут настало время ужина. Переход из маленького офиса в большое здание турбазы меня потряс — такого со вкусом сделанного помещения в северных краях я увидеть не ожидал. Огромное длинное окно во всю стену, выходившее на заснеженное озеро, обеденный зал, соединенный с бассейном, — все это выглядело так, что я поинтересовался, чем руководство шведской компании обычно занимается в этом прекрасном месте, кроме проведения напряженных переговоров с партнерами. «Спорт — плавание, велосипед, — ответил главный швед, — еще тут прекрасная рыбалка». Финский шинник добавил, что всегда, когда озеро незамерзшее, тут ходят на яхтах, а плавание в озере и другой спорт — вообще круглый год. Тут я услышал шепот нашего каратиста: «Что-то не нравится мне это — какой тут, на фиг, спорт зимой может быть? И женщин нет, как в казарме, — чем они тут занимаются вообще?» — «Брось, Сергей, — повернулся я к нему. — Спортивные ребята, часов пять-шесть в сутки они работоголики, а остальное время качаются, это же не Россия. И вообще — помнишь, как в анекдоте: слава богу, про баб я договорился — баб не будет!»

Скептицизм Сергея, однако, нашел подтверждение уже через пару минут, когда я увидел на столе батарею бутылок «Абсолюта» и какой-то еще жидкости с густым черным осадком на дне. Шведы положили на тарелки немного селедки и погнали рюмку за рюмкой так, что мне показалось, что я в Сибири, а не на Западе. Впрочем, долго за столом мы не сидели — мне даже не удалось закончить отрепетированную речь о благотворном воздействии девальвации рубля на конкурентоспособность российских шин. Шведы предложили поплавать в бассейне, а потом еще немного выпить — перед главным сегодняшним развлечением. Мы слегка напряглись, выпили для храбрости и пошли раздеваться.

Главным развлечением оказалась настоящая сельская аутентичная баня по-черному, выстроенная прямо у края озера из старинных бревен лучшими скандинавскими мастерами, как похвастался главный швед. В бане были черные стены, по центру — печь с грудой камней и отверстием в потолке для отвода дыма. Правда, разглядеть я толком ничего не успел, так как в бане вырубился свет. Шведы сказали, что где-то барахлит проводка, но париться можно и так. Я же опасался, что баня по-черному теперь окажется той же сауной, только с дымом, без света и с риском оступиться и упасть на что-нибудь горячее. Но выпившие шведы были бодры, продолжали расхваливать аутентичность шведской бани по-черному и даже начали расспрашивать меня, как проводят время в банях в Сибири. Сказать правду я не мог, так как не очень-то любил бани вообще и особенности пребывания в них в местах традиционной нефтедобычи — в частности. Но я грамотно использовал переход на сибирскую тему, чтобы завести разговор про достоинства традиционного сибирского сырья для повышения эффективности нашего завода.

Шведы слушали и даже стали задавать вопросы, как вдруг финский шинник изрек по-русски: «А сэйчас прашу купатса!» Мне не хотелось в бассейн, поэтому я спросил, вернемся ли мы в баню. Финн, как выяснилось, по-русски знал не много, но сформулированный им ответ меня убил: «Обазателно — ведь озэро ошень холодно!» Решив, что это такая милая финская шутка в отместку за советско-финскую войну 1940 года, я спросил о наших планах главного шведа. К моему изумлению, он сказал, что они всегда чередуют пребывание в бане с купанием в озере, потому что это очень хорошо для здоровья. Правда, сейчас рекордно холодный февраль (а на улице было минус пятнадцать) и полынья на озере маленькая, но ведь мы долго плавать не будем. После этого он поинтересовался, купаюсь ли я зимой в своей Сибири и, не дожидаясь ответа, предложил мне и будущему директору Сергею присоединиться к ним с финном, потому что больше, чем вчетвером, плавать там будет неудобно. «Ок, ок», — только и смог промямлить я, вспоминая разные страшные болезни, которые, как мне казалось, обязательно постигнут переохлажденный в борьбе за рост капитализации организм. В свете луны, слегка освещавшей баню через дырку в крыше, я увидел могучую фигуру встающего со скамейки финна и, подойдя к тому месту, где по моим расчетам лежал Сергей, спросил: «Ты ведь в прорубь с ними пойдешь?»

В ответ я услышал сначала кашель, а потом, голосом человека, опасающегося остаться без годового бонуса, наш директор-каратист спросил: «Леха, я же только после ангины, там же холодрыга, может, не рисковать, а?» Вспомнив, что он месяц назад пару раз чихнул на совещании, а все еще — «после ангины», я злобно прошипел: «Ясный пень — тут не Ливия тебе! Я что, один там со шведами в проруби сидеть буду? Я вообще никогда при ниже плюс двадцать градусов в воду не лазил, что ж мне теперь — околеть тут за этот долбаный завод?» Финн тем временем приоткрыл дверь в предбанник и сказал: «Welcome, Alex! Пошли! Здес вода близко!» Размышляя о том, как хорошо иногда быть темнокожим (а Майклу шведы и не думали предлагать лезть в прорубь), я шагнул в уже опустевший предбанник и понял, что в темноте не найду не то что свой халат и тапки, а вообще ничего. Видимо, я слишком громко матерился, не задумываясь даже, что оставшиеся в бане два шведа могут понимать что-то по-нашему.

В предбанник выскочил Майкл и сказал: «Вы знаете, Алексей, думаю, мы должны плыть в эту прорубь вместе!» Я застыл в изумлении — ожидать такого подвига, тем более от американского юриста, я не мог и спросил только: «Не боитесь простыть?» Майкл признался, что боится, но ведь «вербовать шведов как-то надо»… У меня мелькнула мысль, что в случае успеха проекта бонус Майклу явно придется платить выше, чем каратисту, и, махнув рукой на ненайденный халат, я шагнул за дверь на мороз, наивно думая, что прорубь где-то тут рядом. Майкл, видимо, тоже задержался из-за поисков одежки, и через несколько секунд я обнаружил себя шагающим босиком по протоптанной шведом и финном снежной тропе на уходящем в темноту длиннющем пирсе. Метров через пятьдесят я увидел голого финского спецназовца, который обтирался на краю пирса и громко ржал, переговариваясь со шведом о чем-то, связанном с «русишен ойл», что я понял, как «русские нефтяники обоср…сь купаться».

Меня это дело задело, и, подойдя к краю пирса, я небрежно спросил, далеко ли плыть до Таллина. Финн шутки не понял, а я пытался не дрожать от холода и придумать какой-нибудь эффектный пиар-ход. В этот момент на краю пирса появился Майкл, который был в тапочках, халате, да еще в банной войлочной шапке. «А еще один халатик не захватили?» — с надеждой задал я глупый вопрос. Майкл понял, что оплошал, и оправдался: «Я же не знал, какой халат ваш, думал, вы чужой не рискнете надевать». Я подумал, что в такой ситуации человек наденет халат хоть из лепрозория, и изрек неожиданно вспомнившуюся мне красноярскую мудрость: «Сибиряк — это не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одет!»

Ноги отмерзали, и я наконец подошел к лестнице, ведущей в прорубь. Высота пирса оказалась подстать его длине — по деревянной лестнице спускаться нужно было метра четыре. Ничего уже не соображая, я быстро двинулся вниз, машинально считая ступеньки, пока не почувствовал в руке занозу. «Вот же, б…,  у них тут и перила неструганые», — пробормотал я, уже не зная, что в Швеции страшнее — проруби или ведущие туда лестницы. «Вы что-то сказали, Алексей?» — донесся с небес голос Майкла. «Осторожно, не занозите яйца», — ответил я и, отпустив поручни, прыгнул в прорубь. Не знаю, сколько времени я провел в ледяной воде рядом с продолжавшим фыркать и хрюкать главным шведом, но из состояния зомби меня вывел все тот же Майкл, который наконец спустился в воду и прошептал мне: «Идите погрейтесь, я тут с ним еще поплаваю».

Я не стал спорить, не помню, как вылез наверх, рассчитывая встретить финского качка с полотенцем, но ни его, ни полотенца не увидел. Двигаясь назад по пирсу, я чувствовал, что обледеневаю, и задался вопросом, что бы согрело меня лучше после такого переохлаждения — любимая жена или двести грамм водки, и сконцентрировался на последнем. Вылез-то я трезвым, только зря мучил печень за обедом шестью или семью рюмками водки — ресурсы впустую расходовал. Тем более что перед моржеванием пить не рекомендуется, но ведь нас не предупредили, что мы полезем в прорубь. Короче, вместо того чтобы вернуться назад в баню, я добежал до раздевалки бассейна, схватил пальто и, надев его на голое тело, влетел в зал, где мы обедали. К моему удивлению за приоткрытой дверью, ведущей на кухню, был слышен звон посуды и женский голос, но остановиться я уже не мог. Подбежав к столу, я схватил бутылку водки с какой-то черной дрянью на дне, налил в фужер для воды и залпом выпил. Животных инстинктов хватило еще на то, чтобы съесть с чьей-то тарелки кусок селедки, взять бутылку в руки, выйти в раздевалку, обуть сапоги, надеть шапку и в таком виде вернуться в баню, где за это время снова дали свет. Майкл что-то увлеченно рассказывал про зимы в Америке, но я почти ничего не слышал и думал в основном о профилактике простуды и о том, как пораньше диагностировать отит-простатит.

Жестами я предложил присутствующим инвесторам выпить водки. Сразу согласился только наш не купавшийся каратист. Выпив из горлышка, он спросил: «Ну как там — г… в проруби не было?» — «Что ты, Сергей, тут же совсем cleanenvironment!» — удивленно ответил Майкл. «Да я имею в виду чиновников, губеров всяких», — продолжал острить Сергей. «Ты эти вопросы на родине задавай, когда директором станешь», — мрачно сказал я и, отобрав у него бутылку, решил попытаться изобразить любознательного интеллигента, спросив у главного шведа, как называется эта чудесная водка с таким милым черным осадочком. «Этто финская наша настойка — карашо от болезней, — ответил за шведа финн. — Еще раз купаемся, потом можно много пить еще!» Майкл испуганно посмотрел на меня: «Еще раз?! Может, хоть погреемся?» — «Так вы их развлекайте — дольше просидим тут, может, спать захотят», — посоветовал я.

«А вот у нас в Сибири один директор завода любил моржевать в резервуаре с жидким азотом — там до минус 192 градусов Цельсия нормально, ничего не замерзает. И конкурентов иногда с собой приглашал, и акционеров…» —   решился еще раз пошутить каратист, однако понял, что снова переборщил. В бане повисла напряженная пауза. «И наверное, никто ни разу не заболел — ведь водка азот тоже нейтрализует», — разрядил обстановку Майкл. Шведы заржали, а он воспользовался ситуацией и вставил, что завтра рано вставать в аэропорт. «Лучше быть хреновым моржом, чем хреном моржовым!» — изрек на это Сергей, решив, что можно идти обратно в столовую. Но главный швед всё что-то тянул, то вяло подкидывал в печь поленья, то неспешно поливал почерневшие камни водой, готовясь к следующему заплыву. Поняв, что апокалипсис неизбежен, я сказал: «Господа, действительно завтра рано вставать, давайте еще раз прямо сейчас нырнем, потом выпьем — и спать!»

Мои коллеги посмотрели на меня как на психа, а шведы радостно загудели — типа, «наш человек». Как проходил этот второй раз, я помню уже хуже, так как вопреки всем научным рекомендациям по дороге на пирс успел заглотать в предбаннике еще грамм сто водки, допившись-таки до целебного осадка и окончательно потеряв страх за здоровье перед лицом страха за голосование на очередном внеочередном собрании. По крайней мере, к проруби и обратно я бегал уже в халате, сапогах, шапке, полотенце и со спринтерской скоростью. А шведов подговорил после этого выпить со мной и Майклом еще 0,7 литра водки и развлекал вычитанными мною где-то кошмарными историями про эксперименты фашистских врачей, которые спасали от переохлаждения сбитых над северными морями фашистских летчиков, обкладывая их двумя-тремя молодыми девушками из ближайшего концлагеря. Шведы веселились и велись на предложения устроить им моржевание русской зимой с последующим спасением от переохлаждения. В итоге я добился обещаний пойти на такое широкое сотрудничество в борьбе за акционерную справедливость, по сравнению с которым пакт Молотова—Риббентропа казался мне жалкой понятийной расписочкой…

Наутро мы ехали до аэропорта с финном, который проспал с похмелья всю дорогу, а прямо у выхода из аэропорта встретили нашего любимого директора-хоккеиста. Он напросился на встречу со шведскими акционерами вслед за нами — видимо, разведка у него хорошо работала. Вежливо поздоровавшись с ним, мы дали ряд полезных советов по моржеванию, вызвав смятение на его обычно бесстрастном лице. Как позже сказал нам финн, встреча с хоккеистом была запланирована в стокгольмском офисе — на природу вывозить его не планировали, что, конечно, напрягло парня — он-то был уверен, что все настоящие дела делаются в банях. Поняв это, мы с Майклом перестали напрягаться, а пошли похмеляться.

В баре Майкл сказал мне важные слова: «Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить… Но я думаю, мы совершили подвиг и он окажется не напрасным! Мы влезли в эту чертову прорубь, несмотря на весь испытываемый нами ужас. И теперь хоккеист со шведами против нас не подружится!» Я промолчал, подумав, что это было бы слишком хорошо. Но слова о подвиге мне понравились — во всяком случае, за всё последующее время работы на нефтяных гигантов я ничем, кроме денег, особо не рисковал.

Завод мы так окончательно и не захватили — шведы оказались честными, но медлительными. Но как почти в любой русской сказке, нас выручило чудо — и не в виде щуки из проруби, а в виде «национального достояния», которое приняло облик большущей газовой компании и выкупило у нас все эти заводы по неожиданно хорошей цене. Все-таки «приватизация прибылей и национализация убытков» — не только западный принцип ведения большого государственного бизнеса. Так что подвиг наш был не напрасен, но в проруби я с тех пор не купался.

 

Статья Алексея Голубовича «Подвиг во льдах» была опубликована в журнале «Русский пионер» №26.

Все статьи автора Читать все
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал
26 «Русский пионер» №26
(Апрель ‘2012 — Апрель 2012)
Тема: ПОДВИГ
Честное пионерское
Самое интересное
  • По популярности
  • По комментариям