Классный журнал

Александр Рыскин Александр
Рыскин

Хроника безумной навигации

29 октября 2010 00:01
Авторы «РП» никогда не оглядывались на чужое мнение и доверяли только собственному опыту. И если, например, европейские капитаны утверждают, что нельзя стальную океанскую яхту перегнать из Голландии в Средиземное море по рекам, то русский капитан Александр Рыскин берет и перегоняет. Просто чтобы доказать, в первую очередь себе, что нет ничего невозможного.

Я стою на мостике «Варяга», ты стоишь на берегу. Все как в песне: вымпелы вьются, цепи, соответственно, гремят. Пощады никто не желает. Прощайте, мадемуазель! Адрес полевой почты на Яндексе. Маршрут Рейн — Майн — Дунай, далее везде…

Внешне мой уход выглядит так: надо перегнать стальную яхту из Голландии на остров Кипр не морем, как делают нормальные люди, а реками. По маршруту, где доселе не бывало русского яхтсмена, вверх по Рейну и Майну, вниз по Дунаю, из варяг в греки.

— Ниже Будапешта жизни нет, — констатировал голландский капитан Харм Ван дер Вал и посмотрел на меня участливо, как на тяжелобольного. — Донт гоу туда, Алекс, там ходят только камикадзе. Это крэйзи навигэйшн.
— Но, мин херц, — возражал я, — у меня вся жизнь сейчас крэйзи навигэйшн… Знаешь, мы отлично умеем ходить по жизни, как по морю, пока в душе не заштормит, и тогда вдруг обнаруживаешь, что оказался в области, на которую у тебя нету карт. Только компас, который безбожно врет. Вся моя жизнь сейчас аварийное плавание. Ты говоришь — крэйзи. Отлично! Обучимся плавать на ваших речках, глядишь, и внутренняя навигация потихоньку отстроится, снова включится в сердце Джи Пи Эс.
И чем больше отговаривали меня голландцы, тем больший появлялся азарт. По всему выходило — мы будем первой русской яхтой, покорившей этот маршрут, если пройдем, конечно.

Пройти можно, решили мы с моим напарником по походам — был со мной, как всегда, дружище Антон, бывший старпом и штурман того самого «Курска», списавшийся на берег за два года до гибели подлодки.

Яхтсмены говорят «лодка» и всегда «она», но у нас, без сомнения, «он» во все свои пятьдесят четыре фута, крепко сбитый, мужественный и элегантный траулер голландской верфи «Де Альм» — стальной экспедиционный корабль океанского класса, заточенный как раз для таких походов на многие тысячи миль.

Вообще за всей этой пугающей цифирью из нулей и километров стоит одно: очень трудно отвязаться от берега, это как с женщинами — в сотый раз оборачиваешься, не в силах разорвать невидимые нити…

Тут главное в грудь побольше воздуха набрать для отваги и, как набрал, сразу нырять в неизвестность, без рефлексии.

Поэтому, когда на борт уже родной нам яхты прибыл Георгич, полномочный и властный представитель владельца, мы решили больше не ждать ни минуты, вдохнули глубоко, выдохнули и отдали швартовы.

Рейн

Идем. Ветер. Белая стремнина фарватера в водоворотах, поверхность реки вся во вмятинах, как фольга, течение ощущается буквально физически. Рейнские воды скорее любого паводка. Зазеваешься на руле с углом атаки, ослабишь упор винта — эти струи вмиг развернут яхту лагом к волне, а дальше как хочешь, так и выруливай. Постоянно на нервах: навстречу синие отмашки встречных судов, фарватер гуляет от берега до берега, все время расходимся то правыми, то левыми бортами. Судоходство на Рейне самое интенсивное в мире, движение в обе стороны, как на хайвэе, идут по шесть барж в бортовой сцепке, полреки перегородив. Только кофе глотнешь, уже расходиться надо, шарахаемся от них, от мелей и системы подводных дамб, направляющих русло. За четыре часа короткой вахты весь выжат как устрица, нет ни шуток, ни мыслей. Сменивший меня Антон нервно курит. Мы начинаем что-то понимать: если это только начало, что же ждет нас на трех тысячах речных верст?

Для Георгича и Антона это территория, количество пройденных миль. Для меня — карта, проекция себя на нее, развертка смысла… На этой карте есть и ты, дорогая, и я, и наши пеленги друг на друга.

В горы, вверх против течения, любит не любит, не об этом речь, только мили в обмен на сердечные такты дают то, что не в силах дать эффект присутствия — радугу силовых линий вопреки дистанции…

Отправляю любимой пунктир первых путевых впечатлений, зуммер ответной эсэмэски вибрирует, превращая телефон в жужжащую фрезу, режущую свой узор прямо по сердцу: « Как ты меня достал! Ставлю тебя в игнор! Исчезни!» М-да… Мадемуазель, а ведь вчера вы еще писали: «Огорченья прибавляет даме то, что лучшие мужчины в Амстердаме»? Вот и пойми вас, девушек. Хотя в этом что-то есть… Выполняю вашу просьбу, красавица... сливаюсь с линией горизонта, исчезаю в координатной сетке!

Моим спутникам не до девушек. Георгич изучает матчасть, обложился инструкциями. Антон, едва проснувшись, откладывает версты на карте. Подводим итоги вчерашнего дня. Скорость Рейна здесь 12-13 км в час. Наш ход на двух моторах — одиннадцать узлов, то есть примерно 20 км в час, отсюда скорость против течения чуть быстрее пешехода. Столько усилий, полсуток тяжелейшей вахты, и за весь световой день нашей борьбы с течением вот результат — максимум 80 км. На карту предстоящего пути даже смотреть страшно: если эдак ехать и дальше, когда ж мы к Дунаю придем?

…Едва прошли символическую границу между Голландией и Германией — под ложечкой нехорошо засосало, Дуйсбург… Дюссельдорф… Рур… Это только на карте рурского промышленного района каждый город у них стоит отдельно, а здесь как-то разом берега выросли метров на десять, уходя в воду отвесными бетонными стенками. Горизонт вспороли острые углы и вертикали — переплетения труб и башен, циклопические змеевики, исполинские краны, морские причалы, терриконы и микрорайоны контейнеров, черные, серые, красно-кирпичные корпуса заводов и фабрик столетней постройки — сколько ни бомбили их американцы в 45-м, свидетельствую: все цело, все на месте, видать, хорошая у немцев была ПВО. И рядом с этим наследием мрачных времен — стекло и сталь новейших производств, все это по берегам, вся мощь Германии как на открытке, все чистенькое и унылое, как серый дождичек, капающий нам за шиворот.

Но потом, словно замок Заурона из «Властелина колец», выросла на горизонте громада Кельнского собора, сам Кельн оставался еще за поворотом, а стрельчатая готика средневековья рвалась в небо, протыкала его своими иглами, звала к звездному старту.

Глядя на это великолепие, понимаешь — германская цивилизация шла и росла от Рейна, рейнские города развернуты на реку, все лучшее, что есть в них, отчетливо видно с воды. Вся Германия от Бонна на юг, вверх по Рейну как один ботанический сад, в этом цветении как-то сразу и внезапно пошли горы, скалы, перспективы. Вон вдалеке первый замок, чья-то резиденция с флагами, вон второй, вон третий, потом со счета сбились, потом уже лень было лезть за фотоаппаратом — замков и крепостей столько, что никакой флэшки не хватит отснять.

И скалы, скалы, скалы — настоящие, дикие, отвесные, одни названия чего стоят. Бингенская пучина! Большой и Малый Ункельштейн! Или вот легендарные Никса и Лорелей, названные в честь местных нимф, воспетых Гейне и Гельдерлином. Зажатый отвесными стенами, Рейн превращается тут в бурный поток с очень быстрым течением. Пройдя Лорелей и Никсу, мы с Георгичем и Антоном зареклись: больше никакой мечтательности, о бабах думать только после вахты!

Майн

В Майн вступили как-то исподволь, без пафоса, без ангельских труб, просто дали лево руля на развилке и вкатились в лебединую зеркальную гладь. Лебеди белоснежные повсюду, за каждой излучиной, до самого Франкфурта и после, вода чистейшая в Майне, темно-кофейная и прозрачная, зелень газонной травки и чистота по берегам. Время остановилось, городки за крепостными стенами, башенные часы, бьющие в полдень и полночь, колокольные звоны.

Но дальше подъем в настоящие горы к Дунайским верховьям, система шлюзов масштабов почти марсианских. Каждые полчаса хода новый шлюз пуще прежнего — сначала подъемы по семь, десять потом по семнадцать и двадцать метров, и это не раз и не два, это десятками. Тридцать четыре шлюза на самом Майне, двадцать на его канализированном участке, шестнадцать в верховьях Дуная для подпора реки и сброса паводков — этот каскад идет до самой Вены — и, наконец, уже в Сербии — знаменитые советской работы плотины со шлюзами «Джердап один» и «Джердап два», опускающие сразу на 38 метров каждый. Построить все это в горах — скорбный и немыслимый труд. Что там наш трагический Беломор, проложенный в карельских болотах! Здесь немцы гранитные скалы грызли, альпийские предгорья штурмовали, корячились на ударных стройках капитализма; понятно, что затраты были бешеные, еще в девятнадцатом веке работы начали, а завершали уже в восьмидесятые-девяностые годы двадцатого столетия. Отсюда все шлюзы разные, ни одного похожего — на одном крюки, на другом рымы, на третьем швартовные кнехты. Одно их роднит: что спуск, что подъем, надо человеку пыхтеть и маяться — по тринадцать-пятнадцать рымов на их вертикалях, весь процесс подъема и спуска идет на швартовах вручную, рымы неподвижны, это вода вверх-вниз идет, и мы втроем прыгаем с веревками как акробаты. Стоишь у борта под дождичком внизу искусственного ущелья, сверху на тебя тина и грязь капает вместе с водорослями, небо где-то далеко с овчинку, крюки рядами вверх уходят, подъем идет быстро, зазеваешься на швартовых, не сбросишь петлю с крюка — будет два варианта: либо веревка на рым под водой затянется, вода поднимется и яхту перевернет через борт, либо слетит швартов с рыма и струя течения отбросит нас под винты стоящей рядом баржи или на рваный наждак соседней стенки. Поэтому напряжение и нервов, и мышц реальное, на руках слабину выбираешь, подтягивая все наши сорок две тонны, крепишься к борту, снова подбираешь швартов на самой низкой амплитуде, и только подобрал — нужно уже скидывать петлю с рыма, перебрасывать ее на следующий крюк над головой, и снова сорок две тонны на руках держишь, снова внатяг выбираются канаты, снова нельзя пропустить момент переброски. Пока поднимешься к небу под серый дождичек, весь потный, грязный, в тине, в ракушках, ладони стерты, кожа сорвана о грязный вонючий канат, весь русский мат как мантра сто раз повторен по всем земным и небесным регистрам — и так весь день. Полчаса шлюзовки, полчаса езды, и снова все по новой, тяжелый галерный труд, безнадега на целые недели, черепаший ход и бурлацкая каторга…

И конечно, именно здесь должно было случиться ЧП. На борту грянул настоящий взрыв. Дело в том, что кораблик наш набит сложнейшими современными системами, тут тебе и радарно-навигационный комплекс, и множество бортовой электроники. И кран подъемный, и лебедки, и якорное устройство у нас на гидравлике, гидравлические носовой и кормовой подруль, и сама рулевая система, и даже стабилизаторы бортовой качки — все на ней, это здорово облегчает нам жизнь. Гидравлика — наш надежнейший контур, дающий кораблю на всех маневрах мощь и выносливость, эта система выдерживает любые нагрузки и в принципе никогда не ломается, случаи аварий редки, по слухам, один на миллион, но это оказался наш случай.

Маленькая хреновина размером с копеечную монету, прокладочка резиновая на магистральном вентиле изготовленного во Франции манифольда носового подруля, не выдержала дикого давления в системе, а у нас в корабле, на минуточку, масло в гидравлике циркулирует под давлением 180 бар, то бишь технических атмосфер, вот эти 180 бар у нас и рванули от души на все машинное отделение. Фонтаны едкого, всюду проникающего масла залили оборудование, пайолы, двигатели, реле и вентили, литров сто под давлением выстрелило в трюмы корабля…

Вот тут и показал себя Георгич — олигарх, но мужчина, характер железный! Вспомнил, как на заре туманной юности был дизелистом на Северах, где и сделал свою газо-нефтяную карьеру. Засучил мужик рукава, полез в трюм, опередив меня и Антона. Черпали с ним двое суток, сожгли в масле руки, кожу, одежду, но справились, вычерпали все — и вот подтверждение, что в экипаже лишних людей не бывает: именно Георгич пролез к вентилям и нашел причину взрыва. Вызвали техников с «Де Альмы», те молодцы, не тянули, пришли на выручку, за тысячу верст из Голландии примчались мигом вместе с хозяином верфи, с ними мы поменяли прокладку, взяли от греха еще кучу запасных, проверили остальные вентили, опрессовали систему, вытерли насухо все пайолы — в общем, подвиг как подвиг.

Жаль, что вы не видели героя, дорогая!

Поросшие недельной еврощетиной, в самом центре Европы сидим на стальном ковчеге в альпийских горах, как Ной перед потопом, скалолазы-мореманы, отщепенцы от цивилизованного человечества, говорим, естественно, о бабах…

Честь имею, мадемуазель, принимайте последний парад! Отличный шанс, простясь на мгновенье, навеки попрощаться.

Вот за этим мы и уходим в море.

Плавание меняет нас, позволяя взять верные пеленги на тех, кто нам дорог… Море возвращает нас к самим себе, совершая чудо второго рождения.

Бернард Муатистье, великий яхтсмен 1960-х, первым подходя к финишу кругосветной гонки одиночек Golden Globe, вдруг забыл про свой рекорд, так и не зафиксированный, повернул яхту в Полинезию, остался там жить и писать книги. Его целью стали не рекорды, а понимание себя и мира.

В той же гонке у Муатистье был антипод, Дональд Кроурхаст. Он вместо кругосветного плавания просто крутился в Атлантике и посылал ложные сообщения о переходах. Но потом выбросился за борт и погиб. А в лодке нашли записку со словами: «Нет ничего прекраснее, чем истина».

Отважный капитан барка «Спрей» Джошуа Слокам 120 лет назад первым в мире совершил одиночное кругосветное плавание на маленькой восьмиметровой яхте, имея в своем арсенале лишь набор плотницкого инструмента, жестяные часы и горсть обойных гвоздей. Ему принадлежат слова: «Нет ничего в мире прекраснее самой обыкновенной прогулки на яхте». Когда его спросили, почему — ответил: «На яхте между вами и морем нет никого, кроме Бога… Где вы еще найдете такую компанию?»
Странно, несмотря на боль в мышцах, мозоли от швартовов, усталость от бесконечных шлюзовок, аварию, «психи» наши и нервы, я чувствую себя почти счастливым: неужели мы прошли все это и впереди Дунай?
Мадемуазель, я, кажется, начал выздоравливать от вас…

Дунай

Настоящий Дунай начинается с Пассау, райского города, стерегущего ворота австрийского рая. Силуэт немецкого Пассау, вязевый, византийский, по-азиатски дремотный, наповал бьющий синевой куполов, разноцветностью фасадов, обилием башен, часовен и замков — в принципе, таких красивых городов в жизни не бывает, только на картинках. Это не город, это каменная сказка, преддверие парадиза, первое дунайское чудо, за которым начинается уже собственно Австрия и ее Голубой Дунай — великая горная река, забранная в шлюзы и презирающая их со всей безудержностью стихии. Если на Рейне течение быстрое, то здесь сумасшедшее, а на отдельных участках, безумное, если рейнские воды мятые, как фольга, то Дунайские волны похожи на жесткие складки, водовороты кружат воронками, пена на камнях — как взбитые сливки, вокруг всего этого кипения малахит альпийского разнотравья, зелень такой интенсивности, что, закрыв глаза, видишь горы изумрудов, рассыпанные средь солнечных бликов…

Летим в ущельях между Линцем и Веной. Река петляет в горах, камни гранитные у самого фарватера, течение 20 километров в час и наш собственный ход столько же, вместе выходит как на машине по льду без тормозов, сороковник на воде в узкости — это уже на грани управляемости, но ход уменьшать нельзя, потеряем упор рулей и винтов, а с ним свободу маневра. Берега проносятся, экстрим, однако…
Приходим в лучшую марину Вены — гостевой причал прямо на реке, от течения никуда не скроешься, придется швартовку по секундам рассчитывать. Целимся, прикидываем в уме доли секунд, надо зайти против течения, прижать на мгновение нос к пирсу, спрыгнуть, пробежать вперед до кнехта, мгновенно привязаться — тогда на течении прижмет корму и можно задний швартов завести и шпрингами растянуться. Хороший план.

Ошвартовались на бис, прямо напротив кабака.

Народ в смокингах внимательно следил, что мы будем делать на таком сумасшедшем сносе, но принять у нас швартов никто так и не догадался, принца Чарльза среди них не случилось. Ничего, мы привычные, с ходу прижали нос, привязались, вздрогнули на волне и замерли у стенки, показали класс под венский вальс и аплодисменты.

В итоге попали на грандиозную пьянку, юбилей венского яхтклуба — шампанское, фуршеты, обнаженные плечи красавиц…

Гудим, знакомимся, рассказываем девушкам страсти из морской жизни, зовем с собой к морю. Ах, Змиловица, сербская красавица, черноглазая, обжигающая сердце одним взмахом ресниц, как ты там без меня в своей Вене, вспоминаешь ли русского капитана? Сколько пирожных и кофе по-венски, сколько айс-кримов слопали мы с тобой в чудных венских кондитерских! Зажмуриваюсь и вижу рядом твои смеющиеся глаза, вороненую лаву волос, беззащитную прядь у виска, тонкую фигурку на ветру, вырывающем из рук зонтик. Я наполняю роговицу твоим силуэтом, останавливаю мгновение, улыбаюсь мгновенной ресничной солью, вспоминая развевающиеся полы твоего белого плаща от Кавалли… ах, нежная Вена! Награда за скитания, европеянка, сумасбродка, красотка, сладкоежка…

Она говорит:
— Са-ша, — на французский манер делая ударение на последнем слоге, — why in the hell would you choose this crazy way? Ты и этот безумный маршрут, зачем?
— Crazy? Maybe, а что мне оставалось, дорогая?
— Неужели ты правда надеешься пройти Дунай? Остановись! Stop this nonsense now, before it is too late пока не поздно.
— It is too late! Поздно!

И вот тот самый Будапешт, за которым жизни нет.

Пьяный, иду по вечерней Буде к мостам на Пешт — оба берега Дуная тонут в огнях, волны отражают этот свет, лодка наша в великолепной европейского класса марине, в ресторане виртуозы выдали нам Шуберта, Гайдна, чардаш и «Катюшу», медовые звуки мадьярской скрипки еще звучат где-то в позвоночнике.

В те минуты казалось, что все трудное уже позади, мы пролетаем по триста-четыреста километров в день вниз по течению, такими ходами еще пять суток — и мы в Констанце, а там вот оно, море, где можно встать на привычные вахты и пойти по кратчайшей прямой к Босфору…

Сербским участком нас особенно пугали, мол, там после войны до сих пор неизвестно что творится, разбомбленные мосты в Белграде до сих пор кое-как наведены на понтонах, то ли можно пройти, то ли нет, а еще говорили, что нет у сербов никакой навигации — ни знаков на берегу, ни бакенов, ни заправок, ни сервиса. Свидетельствую: все от начала до конца чушь. Сербские деревни и городки стоят у воды целые и невредимые, по берегам чудесные рестораны, люди милые и отзывчивые, гостеприимство мы встретили везде абсолютно русское, в одном кафе с нас вообще отказались брать деньги за ужин, только услышали русскую речь — и все, весь наш стол сразу отписали за счет заведения, еле-еле впихнули им деньги хотя бы за выпитое вино.

О Железных воротах мы много слышали, но, увидев воочию, все равно ахнули. Это, конечно, не Гранд-Каньон в Колорадо, но если смотреть с воды — зрелище не для слабонервных. Недаром на скале у входа в каскад тесных ущелий с румынской стороны стоит православный храм, построенный с одной целью — благословлять корабли, идущие на штурм Железных ворот. Не забуду фигуру румынского батюшки, осеняющего нашу яхту и нас православным крестом…

Если разобьемся, спасать нас здесь вряд ли кто-то будет, места дикие и ничейные, справа сербский берег, слева румынский, пока будут с берегов друг на друга кивать — если будет кому кивать, — все что угодно сто раз может случиться…

Эх, где он — тот румынский капитан портовой полиции, не икается ли ему сейчас, не снятся ли кошмары про русскую яхту, изгнанную им в ночь на реку, под молнии, в грозу, в темноту, на свирепое дунайское течение? Ах, с каким наслаждением я взял бы его сейчас с собой в грозовую дунайскую ночь, ему ли не знать, что это такое — в темноте штурмовать участок, который и днем-то пугает одним своим видом. Я позволил бы ему постоять с багром и фонариком на фордеке, в отсветах молний сквозь стену ливня, каждый раз вздрагивая при виде несущихся навстречу отчаянно близких скал… А потом я предложил бы ему в качестве физзарядки полночи тыкаться на мелях, ища якорное место под истошный писк одуревшего эхолота, показывающего глубины меньше штатной осадки судна.

Бог миловал. Едва уцелев в скалах и потом с ходу чуть не влетев в темную тушу баржи, покинутой экипажем, без огней стоящую на рейде, встали на якорь с ней рядом. Можно вздремнуть часика четыре до рассвета.

Только доношу голову до подушки, глаза сами смыкаются, воскрешая во всех подробностях пережитое. Снова гроза, ливень, темень… несемся в трех метрах от скалы, на реверсе едва успевая откинуть корму от камней. Этот страх, он существует как бы отдельно от меня, такой профессиональный страх провалить некую миссию, которую сам на себя взвалил. Смотрю на Георгича, на Антона, понимаю — с ними то же самое, психуют, матерятся, им страшно… Но это отдельно от них, им тоже просто не хочется запороть дело.

Странно, понимаю, что сплю, и понимаю при этом, что все правда, сейчас мы разобьемся об эти камни и на этом закончится не только наш поход, все на этом закончится. С удивлением осознаю, что улыбаюсь и с интересом жду нового в жизни опыта, как-то так отстраненно думается: «Вот сейчас нас опрокинет, перевернет на камнях, и придется тонуть… интересно, что это за ощущения».

Катенька… бешеная нежность в груди… все слова невпопад… Девочка, это сон или мы с тобой только что правда неслись на камни? Cнящейся невдомек, спящему не разобрать из-под спуда… неужели в эту минуту ты была со мной рядом? Или я так отчетливо о тебе подумал, глаза твои рядом увидел, улыбнулся тебе, обрадовался, что ты здесь, у плеча, что повезло тебя в такой момент вспомнить, а через секунду мы уже выскочили, отвернули от скалы? Мгновения яви как сна и сна как яви — но я сам момент и все мысли в нем хорошо запомнил и теперь знаю, чего в такой момент, когда он повторится однажды, хотеть буду: очень хочется умереть осознанно, без страха, без паники, успеть зафиксировать в сознании само мгновение выхода гигантской энергии рывком из тела. Уверен, это потрясающий опыт, который люди упускают от страха, лишая себя самого сильного в жизни переживания.

Я с тобой легко об этом говорю, знаю, что ты даже это во мне поймешь, а если ты это можешь понять, это самое предельное, о чем лишь самому себе сказать можно. Если на этой границе можно иметь понимание и совместность с другим человеком — а я сейчас тебе об этом говорю, значит, она уже есть, эта совместность в самой предельной точке, — то дальше по всей траектории нет ограничений на резонанс, и я тебя могу так же понять абсолютно в любом регистре…

Все просто, девочка… Есть два человека, между ними разряд совершенно уникального духовного и физического поля, нежность немыслимая, невозможная просто — как результат этого разряда, в таком абсолюте, в такой полноте и с такими бесконечными регистрами сердца, что словами объяснить нельзя, можно только в глаза посмотреть, единственное, что будет уместно и похоже на правду… Вот и все, собственно. А иначе зачем было переться через все эти скалы и камни?

Странное чувство сегодня… Прежняя жизнь закончена, она исчерпана, она осталась как освоенная территория, сейчас новая карта, четырехмерная, она имеет уже не Север, а угол к оси эклиптики, не вектор, а спин, и квантовый переход вместо прежней термодинамической составляющей. Нежность входит в состав материи как необходимая компонента, все уравнения имеют свои парадоксальные решения, и есть люди, которые любимы и дороги… Море… стихи… корабли… книги… счастье осознания нюансов смысла — все это просто радостное наполнение новой своей траектории. На этой траектории есть ты, это важно, я могу тебя и не видеть при этом, никакой драмы в этом нет, но если увидимся и будем рядом, просто добавится радости. Самое офигительное в этом состоянии — полнота осознания себя во всех освоенных в прежней жизни контекстах с удержанием в фокусе всех новых одновременно доступных ординат. Никакого страха ни по какому поводу, против вещей невыносимых, а они есть на свете и способны обрушить любые смыслы — вот специально против них оружие терминаторов, компонента веры, все удивительно чисто сбалансировалось, без грусти…

Мы еще пока на Дунае, но мыслями я уже в море. Я понял вдруг: все эти реки, это тоннели, которые выводят на свет… море — это свет, это мы с тобой. Милая, теперь я готов к нему, мой внутренний Джи Пи Эс заработал, просто надо было понять, что ты мой компасный Север, тогда все сразу встало на место, вот Полярная звезда… вот линия горизонта… вот мы с тобой.

На рассвете без задержек проходим, знаменитые шлюзы «Джердап один» и «Джердап два», спуски вниз аж на тридцать восемь метров, за которыми, чуем уже, ждет нас разлив реки на километры, нет больше Дунаю никаких препятствий, дальше на сотни верст болгарско-румынские равнины, от берега до берега затопленные общеевропейским наводнением.

Пройти тысячу верст от Белграда до Констанцы можно только сдуру. Дуракам везет, мы прошли за этот поход три с половиной тысячи километров по рекам, из них две тысячи по Дунаю.

И скоро, совсем скоро ударило в лицо море. Здравствуй, эгейская волна! Собственно, это и есть счастье… Я ведь давно знаю эти ночи на вахтах, когда, щелкнув рубильником и погасив красную подсветку на мостике, под ровный гул дизеля и удары волн шагнешь к борту навстречу порыву резкого соленого ветра, и тебе в лицо вдруг всеми своими миллиардами огней полыхнет Галактика.

Все, что я хочу сейчас, дорогая — чтобы ты однажды вместе со мной увидела этот свет. Поверь, он стоит всех глупостей, что мы оба под ним натворили.


Статья Александра Рыскина «Хроника безумной навигации» была опубликована в журнале «Русский пионер» №17.

Бонусом фотографии и стихи Александра Рыскина, не вошедшие в бумажную версию журнала «Русский пионер».

Читать все статьи автора

Все статьи автора Читать все
   
Оставить комментарий
 
Вам нужно войти, чтобы оставлять комментарии



Комментарии (0)

    Пока никто не написал